You and me got a whole lot of history

young! Хаджиме Иваизуми/young! Тоору Ойкава. пре-слэш, AU, флафф. Все знали, что Ойкава с детства был самым красивым ребенком, где бы он ни находился. Его большие кудри обрамляли тонкие, словно девичьи, контуры лица; большие карие глаза всегда светились радостью и интересом, а длинные черные ресницы придавали взгляду чувственности, перед которой не мог устоять ни один взрослый; белоснежная кожа без единого изъяна. Тоору словно принцем сошёл со страниц детских книг. Неудивительно, что каждый хотел привлечь его внимание. Также все знали, что Хаджиме — самый справедливый и добродушный ребёнок, наверное, на всём свете. Он всегда стоял за друзей горой, слушался родителей. Иваизуми с детства отличался тем, что никогда не ревновал и не жадничал: он никогда не просил больше внимания от родителей, чем те ему дают, не обижается, если ему не хватало сладкого, когда у кого-то из детей был День Рождения в саду, делится игрушками, даже если очень хотелось с ними поиграть. И Хаджиме никогда не ревновал, если друзья уделяли ему меньше времени, чем кому-то другому. Однако Иваизуми сидел на краю песочницы и сильно сжимал ручку пластмассовой лопатки, смотря, как счастливо улыбающийся Ойкава принимает от девочки сплетённый из одуванчиков венок. Он был неровным, кое-где расплетался, но все равно являлся чуть ли не величайшим искусством для детей. Фыркнув, Хаджиме отвернулся, усиленно копая яму, но тут же повернулся обратно. Тоору, крутившийся на одном месте, с венком на голове, выглядел прекрасно. Почувствовав, как к щекам прилила кровь, Иваизуми признался самому себе, что Ойкава очень красивый. — Он такой классный! — Раздался тихий шёпот девчонок, стоящих рядом. Нахмурившись, Хаджиме повернулся к ним, собираясь сказать, чтобы они не смотрели на Ойкаву, но пристыжено закрыл рот, возвращаясь к копанию ямы. Усиленно и громко сопя, он разбрасывал песок в разные стороны, попадая на других детей, на что те вскрикивали «эй!», но не приставали — боялись. Иваизуми прослыл тем, что может ударить кого-нибудь, если ему что-то не понравится, после того как случайно столкнулся с одним мальчиком и сбил его с ног во время игры «вышибалы». Зло поджимая губы, он почувствовал, как глаза заволокла пелена слез. Он настолько сильно был зол, обижен и раздражён, что не заметил, как громко шмыгнул носом. — Ива-чан! — тут же послышался топот ног и обеспокоенный голос Тоору. Того, из-за кого Хаджиме испытывал чувство, которое не мог описать словами. — Ива-чан, ты…плачешь? — неуверенно спросил Ойкава, дотрагиваясь до плеча друга. Тот резко дернул плечом, скидывая с него руку. Тоору же, нахмурившись от непонимания, наклонился вперёд, заглядывая в глаза Иваизуми. — Отвали, Ойкава-Дуракава, — отмахнулся от него Хаджиме, отворачиваясь. Тоору неожиданно крепко схватил его за плечи, разворачивая к себе лицом. Тот со всей злобой в глазах посмотрел на него, а затем на венок на его голове. Смотрелся он и правда красиво, однако, вспоминая, кто его сплел, он сразу начинал казаться уродливым: вон там стебель некрасиво торчит, а там — вообще цветок оторвался. — Что случилось, Ива-чан? — требовательно спросил Ойкава. Но весь образ храброго рыцаря портила подрагивающая в начинающейся истерике нижняя губа. Тоору всегда плакал, когда не мог понять, почему злятся или расстраиваются его близкие. — Ничего, — буркнул он, стыдливо опуская взгляд. — Бесишь. Громко сглотнув, Ойкава уронил первую слезу, тут же смахивая её с щеки, а затем начиная тереть глаза кулаками. Вид плачущего Тоору отозвался болью и укором в груди Хаджиме. Заплакав вместе с ним, он снова громко шмыгнул носом и крепко обнял его. — Они все смотрят на тебя, потому что ты красивый. Это меня бесит, — тихо проговорил Иваизуми, вжимаясь лицом в плечо Ойкавы. Ему было безумно стыдно: что довёл Тоору до слез, что говорит о смущающих вещах и ещё много «что». Обняв Хаджиме за шею, Ойкава пару раз шмыгнул носом, успокаиваясь. Родители Тоору всегда удивлялись тому, как действуют на него объятия и слова Иваизуми: тот словно напрямую зависел от них. Ни одни мамины объятия не успокаивали его так же быстро, как объятия Хаджиме. — Ива-чан… — И тебе идёт венок. Ты словно…невеста, — выпалил Иваизуми, ощущая, как кровь приливает к щекам. Скорее всего, у него покраснели даже кончики ушей. — Тогда я выйду замуж за тебя! — решительно сказал Ойкава таким тоном, словно это — вынесенный судьей приговор, который обжалованию не подлежит. Хаджиме почувствовал, как вся злость и раздражение тут же сдулись, словно воздушный шарик, оставив после себя некую пустоту в груди. Но она заполнилась теплом и радостью. Сдержав улыбку, которая сама собой расплывалась на губах, он разжал объятия и, чувствуя смущение всем телом, посмотрел на венок из одуванчиков на голове Ойкавы. Там — все ещё торчал стебель, а вон там — все ещё был оторван цветок, но он больше не казался уродливым. Он просто был недостаточно хорошим для того, чтобы быть на голове Тоору, поэтому Хаджиме поклялся сплести самый лучший венок для него. Конечно же, в тайне от самого Ойкавы. Взяв Иваизуми за руку, в которой не была зажата лопатка, Тоору важно прошествовал до девочки, подарившей ему венок, и счастливо, но в то же время самодовольно улыбнулся. — А я буду женой Ива-чана!