"Я хочу предложить тебе сделку..."

В коридорах было довольно многолюдно и Кен в спешке огибал многочисленные «стайки», пытаясь поскорее добраться до кабинета ректора. К его счастью, последний на работу еще не явился и юноша, избежав лишнего внимания, спокойно получил справки о допуске к занятиям у секретаря. Первой в расписании стояла философия. Нужная аудитория нашлась довольно легко и Канеки, не успев морально подготовиться к встрече с одногруппниками, сперва нерешительно замер у дверей. Внутрь класса его втолкнул явно опаздывавший староста, который, после столь неудачного воссоединения с сокурсником едва не оказался на полу, раздраженно что-то бормоча. Но подняв взгляд на «тупого раздолбая, затупившего в дверях» неожиданно замолк, потрясенно вытаращив глаза. Однокурсники удивленно косились на них, пока рослый шатен, не обращая внимания на громкость своего голоса, пытался выяснить, что «черт возьми, случилось с Канеки-куном» и где он «елки-палки, шлялся целых семь месяцев». Полугуль, выбитый из колеи подобным поворотом событий, немного нервно улыбался, «скармливая» своей группе сокращенную версию событий Аримы-сана. Студенты на удивление легко усвоили услышанное, и вскоре, приветливо предлагали ему свои конспекты. Когда началась пара, преподаватель философии, видевший Канеки впервые за весь семестр, всем своим видом пытался показать, как он относится к подобному числу прогулов. Пожилой мужчина был бы рад выставить Кена из аудитории, но допуски к занятиям с личной подписью ректора, заставили его сморщившись, пожелать парню успехов в учебе. После сложного начала, однако, день у юноши пошел, «как по маслу». Другие преподаватели были не столь категоричны, да и однокурсники, впервые с их знакомства еще в начале учебного года, проявляли к нему небывалый интерес и внимание. И стоило полугулю на мгновение смутиться, объясняя ситуацию очередному методисту, как они с охотой вмешивались в разговор, с жаром заступаясь за парня. Подобная забота с их стороны была очень непривычна, но помогала Канеки успокоиться и собраться с мыслями. В перерывах между занятиями юноша старательно высматривал Хидэ и Нишио-семпая. Как бы ему не хотелось поскорее найти первого, от последнего он должен был скрываться как можно дольше. Хотя, возможно, после штурма «Антейку» и расставания с Кими-сан он мог и бросить университет. Кто знает, что могло произойти, пока Кен отсиживался в Кокурии? Полугуль внимательно проверил все места, где они с Хидэ бывали, поспрашивал сокурсников, но результата не получил. Нагачику никто не видел. Первый учебный день промелькнул перед юношей одним прекрасным мгновением прежней жизни. Пары закончились, студенты постепенно расходились и кампус стремительно пустел. Надежды встретить Хидэёши таяли на глазах и Кен внезапно ощутил небывалую тоску по другу. Конечно, он и раньше скучал по нему, но само осознание того, что сегодня они могли бы, наконец, увидеться детской радостью жгло вены. И теперь, упустив столь притягательную возможность, студент чувствовал глубокую ноющую боль где-то внутри. Казалось, будто кагунэ братьев Бин снова пронзили его, вырывая плоть и внутренности. Канеки опустил глаза на часы. Арима-сан скорее всего еще не скоро будет дома, если вообще там появится. Да парень и не очень-то стремился его увидеть. В ходе ночного допроса мужчина получил достаточное количество информации, чтобы в кратчайшие сроки подготовиться к зачистке. И полугуль не сомневался, что он активно ей пользуется. Юноша замер в воротах университета. Зимнее небо серело над городом грузными облаками, извергающими на землю множество крупных снежинок. Черный асфальт едва проглядывал сквозь большие белые сугробы, снег хрустел под ногами редких прохожих. Вдалеке шумели улицы будничного Токио. Холодный воздух с резким запахом выхлопных газов заполнил легкие. Куда ему идти? Родные места давили на сознание. Жутко хотелось взглянуть на «Антейку» и свою старую квартиру. Но Кен прекрасно понимал, насколько это плохая идея. Надолго ему в Нэрима задерживаться было нельзя. Ребята скорее всего живут где-то поблизости. Пальцы начали едва заметно дрожать, глаза защипало и Канеки поспешил к станции. Пора выбираться отсюда. Охаяси-сан радостно приветствовала его, с жаром расспрашивая о том, как прошел день. Полугуль старательно выдавливал из себя улыбку, «рисуя» женщине позитивную реальность и пытаясь как можно мягче отказаться от чая с конфетами. Все внутри сдавливало какое-то едкое неприятное чувство. Зайдя в лифт, юноша изумленно поймал себя на неожиданно странной мысли: он был действительно рад вернуться сюда. Что это? Канеки рассеянно ищет ответ, снимая верхнюю одежду в прихожей. Апартаменты с излишествами, непривычная роскошь, не говоря уже об Ариме-сане, все это обычно вызывало у него стойкую неприязнь. Но тогда почему он сейчас чувствует такое … облегчение? Он всегда любил двадцатый квартал, в котором вырос. Нэрима хранит все самые дорогие для него воспоминания. О маме, о Хидэ, о ребятах… Что не так? Почему мысли о самых важных моментах в жизни отзываются такой невыносимой болью? Юноша вспомнил похороны матери. Тогда он испытывал удивительно похожие чувства. Это... скорбь? Полугуль залпом допивает еще горячий кофе, морщась, когда обжигает язык и горло. Лучи заходящего солнца окрашивают гостиную в кроваво-красный цвет, вызывая у Канеки поистине ужасные ассоциации. Кровь и смерть. Пару минут парень отрешенно разглядывает комнату, постепенно переключаясь на вид за стеклянной стеной. Да, он скорбит. Скорбит по своей прежней жизни, которую пришлось похоронить. Скорбит по ребятам, с которыми теперь не может видеться, по легкому и непринужденному общению с другом, которому теперь придется часто врать. И Кен не был настолько глуп, чтобы наивно полагать, что тот об этом не догадается. Все, что было ему так дорого, осталось в прошлом, от всего этого осталась только скорбь, которая окрасила его реальность в кроваво-красный цвет. Утро нового дня мало чем отличалось от прошлого вечера. Арима-сан домой так и не явился. Совершив все обыденные процедуры, вроде умывания и заваривания утреннего кофе, парень направляется по уже знакомой дороге в университет. Все, как вчера. Только весь энтузиазм пропал. Лекции были утомительными и долгими. Преподаватели не делали Канеки поблажек, опрашивая наравне с остальными. В чем-то это было даже хорошо, ведь юноша не любил выделяться. На философии изможденному депрессивными мыслями мозгу пришлось довольно туго. Профессор, невзлюбивший юношу с самой первой встречи, пытался любыми способами показать свое превосходство и требовательно спрашивал его о каждой мелочи в конспектах. Поэтому, услышав звонок на обеденный перерыв, полугуль с удовольствием выскочил на улицу, чтобы проветриться. Кофе из автомата был не слишком приятным на вкус, но это нисколько его не волновало. Главное, что теперь он может хоть немного передохнуть. На улице сегодня было довольно холодно, поэтому людей во внутреннем дворике не было. Студент присел на одну из лавочек, окруженную горой больших сугробов и прикрыл глаза, чувствуя, как сознание постепенно уплывает в заоблачные дали. Этой ночью он опять плохо спал. Парень не мог сказать точно, но кажется, он отключился на какое-то время. В себя его привел резкий толчок и холод засыпавшегося за шиворот снега. Канеки даже не сразу понял, что упал в сугроб и теперь погребен в нем с головой. В ушах звенело от удара о землю. Тело придавило что-то тяжелое и юноша едва мог вдохнуть. Его что, душат? «Сколопендра» попытался подняться, но кто-то цепко схватил его стальной хваткой и не выпускал. Минуты через три этот кто-то, видимо, опомнился и начал сильно его трясти, пытаясь откопать пострадавшего в совсем немаленьком сугробе. Чужие замерзшие пальцы старательно счищали снег с лица .Черные пятна плясали перед глазами и не давали собрать картинку воедино. На лицо капало что-то теплое. Кто-то над ним рвано дышал и, кажется, плакал. — ... Прости меня, ты в порядке? Сердце пропустило пару ударов, и после забилось в бешеном ритме. Этот голос. Он никогда не спутает его ни с одним другим. Зрение восстановилось и полугуль поднял глаза на собеседника. Яркий желтый пуховик и красный шарф выделялись на фоне снега. Карие, красноватые от слез глаза, смотрят с неподдельным беспокойством. Дрожащие губы вытягиваются в теплую родную улыбку. — … Х... Хи... Теперь Канеки чувствует жгучую боль в глазах, будто он много часов режет лук. Вдохи и выдохи становятся все короче и воздуха не хватает. Губы кривятся в ответной нервной улыбке. К горлу подкатывает истерика и сильное желание рассмеяться. Слезы против воли ручьем катятся горячими реками по замерзшим щекам. Они пару минут молча смотрят друг другу в глаза, прежде чем Хидэёши снова садится на землю и притягивает его к себе. Лоб друга, избежавший контакта со снегом явно теплее и Кен слабо смеется. Боль ушла.