Страшилки по Наруто (рабочее)

       – Вот интересно, а чем нас Масаси-сан порадует? — чуть наклонившись вперёд, поинтересовался Кавахара. Такахаси на эту реплику приподнял левую бровь, и перевёл взгляд на Кадзису, словно говоря "Это всё твоё влияние".       Кишимото потёр рукой подбородок, кивнул кансайцу: — Моя история будет называться — Дышащий.

~

      Узумаки Карин не помнила момента, когда она с матерью перебралась в эту стоявшую на отшибе хижину на окраине Кусагакуре. Это место не было домом, всего лишь укрытием и ненадёжным.       Мать много работала и часто исчезала по ночам после характерного стука в дверь. Сколько Карин не упрашивала её остаться, та грустно улыбалась, отцепляла от себя тоненькие трясущиеся ручки дочери и, вздохнув, уходила во тьму.       Поутру она была бледная, слабая, и, вяло шевеля пересохшими растрескавшимися губами, шептала, укладываясь на свой футон: — Я не могу отказать. Они приняли нас, разрешили остаться здесь. Это наш дом. Понимаешь, Карин? Полежу, и всё будет хорошо. А ты пока иди.       Карин вздыхала, кивала головой и шла в ближайший лесок. В её обязанности входил сбор веток для растопки очага. Вообще-то, лесом начинающиеся за хижиной заросли, назвать можно было с большой натяжкой. Узкая полоса шириной метров в сто и длиной в полтора километра в особо ясные, солнечные дни просматривалась насквозь, но мать и дочь называли это место лесом.       Карин лесок не любила. Да и как его полюбишь, если пройдя в середину, на крохотную неровную полянку, ты вдруг оказываешься под перекрёстным огнём невидимых, ненавидящих тебя глаз. Как девочка ни старалась, но увидеть это вводящее в нервную дрожь существо не могла.       Все походы Карин в лесок проходили по одному сценарию: она входила под дышащий тяжелой влажностью зелёный покров, стараясь не смотреть по сторонам, собирала сухие, чаще трухлявые ветки, и, провожаемая пугающими её взглядами, возвращалась к дому.       Всё изменилось после смерти матери от чакроистощения. Кто-то из этих, глядящих, вдруг заинтересовался девочкой. К ощущениям сверлящих спину глаз прибавился звук — хриплое дыхание совсем рядом, в паре недлинных прыжков, которые бы могла сделать и сама Узумаки. Пока она собирала хворост, этот — слышимый — кружил вокруг неё, вздыхал и будто внюхивался в её запах. Карин тряслась, но убежать не могла — толстяк-шиноби, присматривавший за ней, сразу сказал, что если она не будет приносить хворост, останется без еды. И пару раз заставлял голодать, мерзко ухмыляясь тонкогубым лицом с так сильно выделяющимся широченным носом.       К ужасу, испытываемому Карин от леска, прибавился и кошмар частого, почти еженедельного похода в госпиталь. Там раненные шиноби, для восстановления собственных сил, впивались острыми зубами в нежную детскую кожу, высасывая лечащую чакру девочки практически досуха.       Пару дней Карин отлёживалась в хижине, трясясь от пронизывающего тело холода и слабости, и только спускался вечер, чувствовала на себе злой и голодный взгляд дышащего. Хорошо, что хоть внутрь это не проникало. Занавесок на окне не было, к утру на стеклах единственного окна спальни инистым узором застывали пугающие картинки, исчезающие с первыми лучами солнца.        — Карин? Ты что, снова дрыхнешь, лентяйка? — мерный тягучий голос толстяка-шиноби выдернул девочку из беспокойного забытья. — Ты до сих пор не встала и не убралась в доме!       Маленькая Узумаки задрожала всем телом и сразу вскочила на ноги, надевая на нос очки. Если успеть, то удара по лицу не будет. Дверь распахнулась. Взлетела в замахе рука, но оплеухи не последовало. Шиноби сдержался.        — Старейшины приказали тебе набрать и принести корзинку цветков эндзю*, — нахмурившись, толстяк сунул ей в руки коробку с бенто и выставил из собственного дома, даже не дав привести себя в порядок.       Не успела Карин оказаться снаружи, как почувствовала Взгляд. Дышащий был рядом, и укрыться от него в доме всё равно не получилось бы. Стараясь не поворачиваться к этому неизвестному спиной, девочка попыталась нащупать ручку двери, но шуршание вызвало только окрик толстяка, рассевшегося в её доме. Сглотнув и поправив алую чёлку, Карин собралась с мыслями, подхватила корзинку и, не давая царящей внутри панике прорваться наружу, достаточно уверенно отправилась в лес.       Дышащий следовал сзади, не удаляясь и не приближаясь, еле слышно топал по мягкой земле и сопел. Карин старательно делала вид, что ничего не чувствует и не слышит, бодро шагала по дорожке и старательно сдерживала жгучее желание припустить со всех ног, зная, ей не убежать.       Дышащий проводил её до границы леса. Шаги и дыхание стихли, но ощущение присутствия и злобного взгляда оставались всё такими же яркими. Карин ещё ускорила шаг, буквально подбежав к дереву с белыми цветками. Она спешила, неаккуратно обрывая цветоносы вперемешку с листьями.       Ветви в вышине тревожно качались. Ветер выл и стенал на разные голоса. Стремительно темнело небо. Взглядов с ненавистью сверлящих спину становилось всё больше. По полянке волной пронёсся звук влажного вздоха и резко похолодало. Карин знала, что поворачиваться нельзя и рвала, рвала, рвала белые цветы, целыми охапками запихивая их в плетёную корзину.       Дышащий снова вздохнул, всхлипнул так, что на границе видимой и невидимой областей всё покрылось инеем. Воздух вокруг неё как сжался, застыл, замёрз в одно мгновение с летнего тепла в суровую зимнюю стужу, сковал коконом одежду. Карен в ужасе закрыла глаза, понимая, что сейчас замёрзнет, и ей никто и ни за что не поможет, да и некому. Она всхлипнула, чуть сместилась в сторону, обрывая заледеневшими пальцами следующие цветки, самую капельку повернула голову и увидела… тень.       Сиплый длинный вздох и затянутый влажный выдох с расползающимися в разные стороны клубами белого пара. Вдох и выдох. Тихо, на грани слышимости, и словно в самое ухо.       Оно стояло, наполняясь темнотой, как плотью обрастая её ужасом, и от этого становилось всё более и более материальным. Дышащий понял, что его увидели, и мёрзлым туманом скользнул к ней по заледеневшей траве.       Карин бросила корзинку, отпрыгнула за дерево и закричала.        — Где эта лентяйка? — ворчал толстяк-шиноби, почёсывая переносицу широкого носа. Солнце клонилось к закату, а девчонки всё не было.       Корзинку с заиндевевшими цветами нашли уже на следующее утро. Последний, кто уходил с полянки отчётливо слышал влажный вздох, — Кишимото задул свечу и положил её рядом с собой.