Страшилки по Наруто (рабочее)

       — О, это же классическая история, просто чуть-чуть изменённая! — воскликнул Кавахара. — Мне понравилась трактовка, и Джирайя там явно к месту пришёлся.        — Рад, что мой рассказ понравился, — Кадзиса улыбнулся, а Такахаси даже изобразил беззвучные аплодисменты.       Присутствующие переглянулись, и, извинившись, Икемото прокашлялся, поднял свечу и произнёс название своей истории: — Призрак Хокаге.

***

      Конохамару навсегда запомнил и день гибели своего деда, и последующие за ними девять дней.       Когда матери сказали о произошедшем на последнем экзамене и постигшей всех утрате, она выглядела и вела себя просто ужасно. Кричала, выла, каталась по полу, захлёбываясь в слезах, набрасывалась на сообщивших эту новость, стоявших перед ней на коленях АНБУ, хватала их за руки и требовала, чтобы они признались, что это шутка. Единственный человек, который смог её утешить был Асума, в тот день появившийся у сестры только тогда, когда смог сам успокоить свою боль и гнев, пронзая нападавших суновцев своими кастетами.       День, на который были назначены похороны, словно оплакивал Третьего Хокаге вместе со всей деревней. Низко нависавшие тучи то и дело изливались дождями, но люди стояли, словно не замечая непогоды. Долгое прощание прошло, гроб с телом опустили в землю, закопали, а Конохомару всё смотрел на могилу и удивлялся — зачем дедушку спрятали так глубоко.       Позже, когда мать привела его домой, он весь вечер провёл возле окна, рисуя пальцами на стекле только ему одному понятные узоры. В силу возраста мальчик ещё не совсем понимал трагичность произошедшего события, и обижался, когда родственники смолкали при нём, сочувственно покачивая головами.       На следующий день Конохамару умудрился упасть в глубокую лужу, запутавшись в собственном шарфе, и снова удивился: никто не кинулся к нему, как обычно, чтобы вытирать, сушить и менять одежду. Казалось, все взрослые вращались в своём собственном скорбном мире.       Так и не сумев привлечь к себе внимания, Конохамару отправился в свою комнату — переодеваться, но по дороге остановился на пороге дедова домашнего кабинета.       Здесь всё оставалось так, как при жизни старика. Единственное отличие было в кресле, в день похорон использованном в другой комнате и не поставленном к столу, как помнил Конохамару, а оставленном у двери.       Но сейчас кресло находилось на своём привычном месте, хотя мальчик был уверен, что в комнату никто больше не заходил. Это настолько смутило, что он подошёл и протянул руку, чтобы дотронутся до подлокотника, как делал это раньше, и передумал, услышав скрип. Раздавшийся звук был таким же, как когда дед откидывался назад, отдыхая от работы, и с улыбкой спрашивал: — Ну, как ты, проказник?       Конохамару ощутил себя не в своей тарелке и заторопился к двери, стараясь всем видом показать неизвестно кому, что он совсем не испуган, и вообще ничего не заметил. Пришёл в себя только в своей комнате, когда в сёдзи постучались, и голос Удона попросил разрешения войти к нему.       Весь оставшийся день Конохамару провёл с друзьями, стараясь не отходить от них ни на шаг, а вечером, проходя мимо открытого кабинета, снова увидел кресло у двери, что повергло его в ещё больший ужас.       Он долго не мог заснуть, мучимый неприятными мыслями, и проснулся среди ночи от бившего тело озноба. Было настолько плохо, что некоторое время мальчик мог только сипеть, пытаясь выдавить из себя какой-либо звук, а когда разбудил криком родителей, то сильно их напугал и заставил поволноваться. Мать просидела всю ночь рядом, постоянно меняя холодные компрессы на лбу и отпаивая его зелёным чаем.       Поутру пришли ирьёнины, сказали, что это просто простуда и волноваться нечего, прописали лекарства и снова ушли. Отец отправился на работу, а мать сказала, что только добежит до дома клана Акимичи и тут же вернётся назад, и чтобы Конохомару поднимался и завтракал.       Повалявшись ещё чуть-чуть, мальчик встал и закутался в собственное одеяло. Одеваться не хотелось, и только бурчание в животе напоминало, что пора поесть. Так, завернутый как гусеница в кокон, он добрался до кухни, с неохотой поковырялся в еде, но заставил себя всё съесть, а чай решил забрать в комнату.       Нести оказалось неудобно — чай был ещё горячий, и мама слишком полно налила чашку. Приходилось идти маленькими шажками, часто останавливаясь, чтобы не расплескать. Возможно, Конохамару и не обратил бы внимания на приоткрытую в дедов кабинет дверь, но его привлёк характерный скрип.       Кресло снова стояло за столом, так как если бы дед за ним сидел, и поскрипывало, оставаясь всё таким же пустым. От испуга Конохамару сполз по стенке, всё ещё сжимая свой стакан, и тихонечко заскулил, когда увидел в отражении на поверхности чая убранство дедова кабинета, открытое окно и знакомую седую голову в треугольной широкополой шляпе.       Мать вернулась довольно скоро и немного рассердилась на Конохомару, что тот сидит с чаем и в одеяле на полу в коридоре, но обрадованный мальчик получил шанс при ней заглянуть в кабинет.       Как и раньше кресло стояло у двери и не скрипело. Окно было закрыто, и ничего не напоминало о испугавшем видении.       Ещё несколько дней Конохамару боялся пробегать мимо дедова кабинета в свою комнату, но там больше ничего не менялось и не перемещалось. Уже значительно позже, Конохамару решил для себя, что любивший его до беспамятства дед в те дни приходил, чтобы последний раз взглянуть на внука, — рука Микио Икемото немного дрожала, когда он загасил свечу и положил её рядом с собой на подставку. Слушатели снова несколько минут молчали, наслаждаясь историей и тишиной.