Не забудется

      Из больницы выходит человек, укутавшись в серое пальто. Снег сырой, мерзкий, как и все вокруг. Ларина никто не встретит, даже Александр забыл о нем. По крайней мере, именно так думает Дмитрий, идя по сырому питерскому асфальту. Ничего не поменялось, эти две недели пролетели мимо, он будто вышел в магазин. Погода все так же омерзительна, те же гирлянды и улыбающиеся люди, которых мужчина ненавидел сейчас даже больше, чем обычно. Ларину ничего не мешает сесть на скамейку в парке и остаться там, дожидаясь окончания своих дней. Какая разница, где разлагаться, тем более, на улице будет даже приятней. Его квартира — своеобразная свалка мыслей, старых вещей, наркотиков и остатков прошлого, в котором он мог бы быть счастлив: фотографии, которые небрежно сброшены в ящик , сломанная гитара, пара неразбитых тарелок и висящая в прихожей картина, покосившаяся и выцветшая. Иногда эти вещи напоминали ему о чем-то светлом, но давно потерянном. Не удержал, упустил, оставил, отказался, выбросил. Как бы горько не было осознавать, но Дима понимал, что виноват во всем только он, и никакое стечение обстоятельств не является причиной. И все бы было куда проще, находись он в состоянии апатии, полного безразличия, но Ларин страдал, мучился, зная, что нет точки возврата, нити, за которую можно схватиться. Он полностью погряз в болоте ненависти, серости и препаратов, губивших его сильнее изнутри и снаружи.       Его повсюду преследовал образ молодого улыбчивого медбрата. На удивление, именно к нему не было ненависти несмотря на такую реакцию Онешко. Ларин все ещё чувствовал необходимость в человеке, именно в этом. Он не видел другого избавления, кроме смерти. Прямая дверь, открывающаяся один раз, не впускающая обратно. Целью на ближайший вечер стало обдумывание способа, который будет максимально действенным. Петля, нож, передозировка. Хотелось причинить себе максимум боли, словно в наказание за то, что Ларин делал сам с собой последние годы, за потерянных людей, упущенные возможности.       Квартира пахнет алкоголем и безнадежностью. Дмитрий кидает рюкзак с вещами у двери, проходит, не разуваясь, в комнату. Руки все так же трясутся, напоминая ему о том, что зависимость не прошла, а теперь и раздвоилась и удвоилась. Загадка только в том, что убьет быстрее — наркотики или необходимость в конкретном человеке. Или же одно станет причиной другого, и он умрет от передоза, перед смертью вспоминая лучезарную улыбку. Как же противно и гнило звучит в голове, отдается эхом и образами. Ларин обыскивает квартиру в поисках порошка, вытирая рукой слезы. Улыбка не выходит из головы, голоса звенят, нашептывая имя, а вместе с ними приходят мысли, заставляющие остановить поиски и задуматься. А что, если этот отказ, холод со стороны парня может стать точкой отсчета для новой, лучшей жизни? Что, если это не конец, а ещё одно начало, толчок, сила, которая сможет направить в нужное русло? Дима садится на пол, усыпанный осколками разбитой чашки. Судьба? Нет, это глупости, которыми оправдываются счастливые. Сможет ли он начать жизнь снова, хотя бы попытаться? К сожалению, ответ отрицательный. Стимулом мог стать лишь Онешко, ответив минимальной взаимностью, не отвергнув человека, которому сложнее всего открыться кому-то. Но этот стимул пропал, исчез и не собирается даже показываться. Слезы высохли, ноги вновь несут его по комнате, руки перерывают вещи. Закончить бегством. Низко, но кажется таким правильным. Останавливаться не за чем.

* * *

      Юлик искренне полагал, что этот инцидент исчерпал себя уже в палате. Но, вернувшись домой, настроение резко упало, улыбка улетучилась и, казалось, больше никогда не посетит его. Девушка уехала, одиночество медленно, но верно топило в себе, нагоняя волнами мысли о чьей-то разрушенной жизни.       Он не появлялся на работе несколько дней, зная, что Дмитрий скоро выпишется. Встречаться с ним не хотелось, ловить на себе злобный, обвиняющий взгляд, словно постоянно напоминающий о том, что Юлик наделал. Хотя, казалось бы, совершенно нормально, что мужчина не ответил мужчине взаимностью, имея при этом девушку. Но вина не давала покоя. Онешко понимал, что будут последствия, и лишь мог предполагать, насколько разрушительными они окажутся. Появилась тревога, которая была совсем не беспричинная, ведь Ларин — человек непредсказуемый, удивительный в своем роде. Юлик собственноручно упустил возможность узнать Диму лучше, но этого требовали обстоятельства. Кажется, слова «мы можем быть друзьями», были бы подобны плевку в лицо. Дружба не та стихия, которая подвластна Ларину. А Онешко, по природе своей, не склонен влюбляться в своих пациентов. Все буквально кричит о том, что эти люди никогда не сошлись бы, но оба отказываются это принимать. Смириться оказалось куда сложнее, чем Юлий предполагал.       Ларина выписали. Тревога возросла. Теперь совершенно никому неизвестно, что произойдет с этим человеком. Пока он находился в больнице, была минимальная уверенность в том, что отказ не повлечет за собой каких-либо действий. Юлик не знал о «кладе» под подушкой, который пусть и не пригодился, но мог бы, не будь Ларин зависим от других наркотиков. Отношения пациент — доктор исчерпали себя, самое время забыть, но выходит с трудом. Обычная заинтересованность переросла в беспокойство за судьбу человека. Но Юлик совершенно точно уверен, что эта смена связана лишь с личностью Ларина, а не с отношением к нему. Самообман во всей его красе. Прошло лишь несколько часов с момента выписки Ларина, но для парня будто промчались несколько дней с переживаниями и чувством вины. Он не находил себе места, не встречал улыбкой пациентов, не расспрашивал об их здоровье и посетителях. Закончив обход, он направился в архив, чтоб отыскать в карте Ларина его телефон. Терпение кончается, переходя в панику.       Веревка выгибается в трясущихся руках, порошок в огромном количестве рассыпан на столе, нож находится поблизости. Чтоб наверняка, без неожиданного «воскрешения». Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Вынесен собственноручно, без свидетелей. Суд, на котором обвиняемый раскаялся, и приговорен к казни через повешение/иной способ, приводящий к смерти. Удивительно, как действие, которое, казалось, приводит к началу, привело к концу, твердому решению, осознанию бесполезности мира для себя и себя для мира. Телефон звонит. Веревка осторожно кладется на стол, являясь третьим атрибутом, символом скорого ухода. — Здравствуйте. Голос на том конце заставляет вздрогнуть. Ларин тяжело сглатывает, молчит, пытаясь привести дыхание в норму и положить трубку. Но рука упорно прижимает телефон ближе к уху. — Вы меня слышите? Кулак сжимается, ногти давят на ладонь. Голос сухой, дрожит. — Что тебе нужно? — С Вами все в порядке? Долгая пауза. Напряженное молчание, давящее на обоих. Мир рушится, пол оседает, ноги подкашиваются. Порядок? Очередной смешок, или же Онешко и правда надеется, что этому слову ещё есть место в существовании полуразложившегося человека? — Не вини себя в случившемся, ты молодой, счастливый, от этого глупый. Надеюсь, ты не будешь страдать. Ты точно не будешь страдать. Телефон летит на пол, разлетаясь на составные части. Дорожка, вторая. Люстра, петля, последние вздохи, трясущиеся конечности. Свет погас. Кости все так же выпирают, цвет кожи серый, а пальцы похожи на спицы. Полумертвым не место среди живых. Разложению когда-то должен прийти конец.       Воцарившаяся в квартире тишина гармонирует с питерской зимой. Слякоть на улице не дает ощущения праздника, а мокрый снег залепляет прохожим глаза. Ботинки мокнут, небо серое, как и дома вокруг, асфальт, пальто на людях. Но среди этой серости можно заметить улыбки и счастливые глаза людей, спешащих куда-то. Глупцы, не иначе. Юлий узнал обо всем после похорон. Теперь и для него улыбка счастливого прохожего — показатель глупости. Он занял место человека, которого мог спасти. Но и его разложению придет конец.