Посередине

От стен этого дома исходит гнилостный запах, доносящийся из заколоченного окна, веющий с улиц, разносящийся по воздуху над крышами, пробирающийся в легкие, душащий тех несчастных, кого Клара не успела спасти. Запах смерти. Но не тот, тяжелый, леденящий, смешанный со свежевырытой землей, не дух кладбища, следующий за юной чудотворницей, как шлейф, а иной, чужой и родной одновременно. Ева везде расставила сосуды с разожженными травами, источающими густой аромат степи, однако гниль слишком въелась в эти стены. Еще пахло жженой бумагой, лекарствами и, если немного принюхаться, кровью. Клара не представляла, как Бакалавр умудряется засыпать в этой какофонии запахов. Хотя, возможно, Змею не нужен сон, он поддерживает силы жизненными соками своих жертв, выпивая их до капли, присасываясь к чужой плоти, как Петр - к бутыли твирина. Называет себя врачом, чтобы ему верили, а сам лишь выжидает удобного момента, чтобы впиться в хребет Города, как паразит, выдавить из людских слез, крови и жизней свою "панацею". Безжалостный, бесчеловечный и безвольный. А Клара, несчастная Клара оказалась заперта в обители этого чудовища. Первый час стал для Самозванки настоящим кошмаром. Едва Клара согласилась сдаться на милость Инквизитору, Данковский взметнулся по лестнице, запер верхнюю комнату на ключ, а после запер саму Клару и ушел, оставив ее в Омуте, наедине с Евой. Ян неотрывно глядела на гостью, застывшую у дверей, и, не будь она такой уставшей, Клара простояла бы там всю ночь, лишь бы не переступать порог, не поселять в сердце этой доброй, отзывчивой девушки темную первобытную злобу. В каждом движении, в том, как Ева повела плечами, поежилась, неприязненно мотнула головой, не то приглашая, не то приказывая, в том, как глядела она на Самозванку, девочка видела жестокий призрак жителей города, тех, что жгли ни в чем неповинных женщин на костре и обворовывали опустевшие дома. Александр говорил о них заумно - мародеры, Клара же звала их зверьми. Все они такие же звери, как и этот Потрошитель - Бурах, менху, позабывший линии, чтящий момент вскрытия тела более, чем традиции своего народа. Клара не любила темных эмоций, но этих двоих - Потрошителя и Змея - ненавидела всем сердцем. А Ева ненавидела ее и терпела в доме лишь из-за теплых чувств к своему мрачному герою, самоназванному спасителю в змеиной коже. Не видеть ее отчаянной любви? Клара не была настолько глупа или юна. Она так же видела и его глухую, даже грустную безответность. Не правильно винить человека в том, что он не испытывает чувств, но Самозванка не считала Бакалавра за человека, и потому с удовольствием обвиняла его в сердечной боли несчастной Евы. "Нельзя просто сидеть здесь, - подумала девочка, наблюдая, как Ян с деланным равнодушным видом разглядывает свои тонкие изящные руки, - Там, за запертой дверью меня ждет моя сестра, желающая быть обнаруженной по отрывкам из сна, и еще не обретший веру юный Влад, и степное существо, такое же напуганное и одинокое, как я, и несчастные, болезненные, умирающие, что ищут свою спасительницу, царапают ломанными гнилыми ногтями деревянные двери. Нужно только постараться, и я услышу их, нужно только откликнуться на их зов, и я буду свободна и спасена..." Клара коснулась щекой холодной древесины и прислушалась. Выли отчаянно больные, кричали что-то патрульные, содрогался в болезненных муках зараженный район, пела свою смертельную степную песнь Песчанка. Ни зова, ни царапанья, ни обещания спасения. Никому не было дела до Клары. "Теперь же вы знаете, что я невиновна. Теперь же мое имя вновь непорочно. Выпустите меня, и я сотворю вам чудо. Выпустите. Развяжите мне руки". Молчал мир в ответ на ее немые просьбы. Лишь живот свело болезненной судорогой, от чего девочка ойкнула и обхватила себя руками. - Голодная? - раздался голос за ее спиной. Клара обернулась и тут же опустила глаза, не желая встречаться с презрительным взором хозяйки дома. Каждый раз, когда нечто столь развратное, но невинно-прекрасное оказывалось рядом, Самозванка чувствовала себя той самой облезлой крыской, что бегает в импровизированных соревнованиях мальчишек, ловкой, быстрой, юркой, но чертовски некрасивой и помятой. Не красотой, однако, Клара исцеляла больных. - У меня нет еды, - так и не дождавшись ответа, заявила Ева, - Даниил запрещает мне выходить из дома, говорит, что я могу заразиться. - Он прав, - едва слышно шепнула Клара, но Ян дернулась так, будто гостья закричала на нее. - Тебе ли говорить? - взвилась она. - Он запрещает мне покупать продукты, но приводит в дом порождение Песчанки! Целительница? Тьфу! Разносчица! Шабнак-адыр! Самозванка! - Клара, - все так же тихо поправила девочка. - Клара... - процедила хозяйка Омута и замолчала. Гостья закрыла глаза и прижалась спиной к двери. Желудок повторно воззвал к ней голодным ворчанием. - У меня нет еды, - с чувством, похожим на жалость, повторила Ева, - Это вот только... Она вытянула вперед сжатую в кулак руку, дождалась, пока Клара протянет руку в ответ и уронила в ее ладонь сухарь. В другой бы ситуации девочка расстроилась, что Ян брезгует касаться ее, но сейчас все ее мысли занял этот небольшой черствый кусок хлеба. Желудок едва не выпрыгнул через горло, когда Клара торопливо засунула сухарь в рот и закашлялась от того, что крошки попали в дыхательный путь. - Там на столе есть вода. Вместе с остальными твоими вещами. Можешь забрать их. Все равно никуда не денешься. Самозванка, что-то пробурчав в благодарность, бросилась в указанном направлении и действительно обнаружила полную бутыль с водой, ею собственноручно набранную не далее, как сегодня утром. Несколько больших глотков помогли девочке привести в порядок дыхание и пересохшее горло, однако буквально тут же она услышала звук, заставивший ее на мгновение замереть, а после броситься в прихожую. Звук закрывающейся двери. - Это же нечестно! - подергав ручку, Клара убедилась, что Ева, сбежав, позаботилась о том, чтобы гостья не последовала за ней. - Бакалавр убьет меня, если она заразится. И излечить ее не даст. И...и... нечестно. Что мне теперь одной здесь делать? Спать. Думать. Бесцельно бродить по дому, мимолетно касаясь различных вещей и не смея сдвигать их с мест. Все здесь было пропитано духом Евы, каждый стул, каждая картина (особенно та, в полстены, где словно была запечатлена сама Ева в объятьях ее темного героя) каждый корешок книги. Клара никогда не читала книг. В них заключалась мудрость, но гнилая, неподвижная, как тлеющее тело, и Самозванка не могла заставить себя прикоснуться к мертвым застывшим мыслям, хоть это и скрасило бы ее одиночество. Ей больше по душе было бродить и вдыхать запах духов золотовласой хозяйки, смешанный с терпким привкусом степных трав, тех, что горели по углам и отгоняли дух смерти. Несколько раз Клара поднималась по лестнице и упиралась руками в запертую дверь, но что-то ее останавливало. Не совесть, не было ничего бессовестного в простом желании осмотреть комнату, тем более для той, что несколько раз от голода и бедности взламывала чужие дома. Что-то другое. Отсутствие отмычек? Теперь, когда Ева вернула вещи, железные друзья были при ней. Клара, разумеется, в первую же очередь пыталась взломать входную дверь, но то ли Змей был не так прост, то ли Омут имел какой-то сложнейший замок... Вряд ли у верхней комнаты такие же сложные механизмы, однако нечто иное, похожее на... инстинкт самосохранения (которого у Клары отродясь не было) останавливало Самозванку от вторжения на собственность столичного доктора. Поэтому бродить. Думать. Спать. Прилечь на застеленную постель Евы и тут же вскочить, наткнувшись пальцами на длинный золотой волос. "Что, если она вернется и увидит меня на своей кровати? Придушит сразу или прежде заставит признаться во всех грехах? Нет, не стоит даже рисковать". Клара стянула с головы шапку, с шеи - вязанный палаток, смастерила из них подушку, легла на пол и укрылась курткой на манер одеяла. Она не раз ночевала так на улице, в куда более опасных местах, чем Омут. Тут, хотя бы, крысы не бегают, и нет вероятности напороться на задремавшего бандита. Хотя кто знает, что там Данковский прячет на своем верхнем этаже... "Забудь. Просто дождись завтрашнего утра. А там и Ева вернется, и Бакалавр тебя освободит, и Катерина с Александром вновь примут тебя, как дочь и святую избавительницу. Жаль только, сестра в этом квартале осталась, а значит, мучиться несчастным здесь до самого конца..." С этой нерадостной мыслью, сопровождаемой ворчанием не насытившегося сухарем желудка, Самозванка провалилась в липкий, душный сон, тяжелый, как Песчанка, которая девочку, почему-то, никогда не трогала. На самом деле, Клара знала, почему. Но никогда бы ни за что себе в этом не призналась.

***

Холодная каменная кладка колола босые ноги. Куда-то подевалась шапка, платок, куртка, остались лишь легкие одежды, не спасающие от ночного ветра. Промозгло и больно. Не от холода, от криков умирающих больных в запертых домах. Самозванка, не помня себя, добрела до Горнов, потому что назад повернуть было страшно. Однако и здесь ее ждал сюрприз от ненасытной, распускающейся, как гниющий цветок, инфекции. - Здесь нет живых, - не то произнес, не то каркнул Исполнитель. Самозванку всегда пугали эти балахоны и горящие пустые глазницы, словно осуждающие целительницу за само ее существование, но сейчас все было иначе, как пантомима в театре Бессмертника, где ты - всего лишь актер и словно со стороны наблюдаешь за тем, как играется твоя роль. - Я хочу помочь, - сказала Самозванка, удивляясь своему уверенному голосу сменившему обычное лепетание. Смех Исполнителя был похож на карканье падальщика. С таким же звуком, должно быть, пересыпаются монеты в сухую длань Харона перед тем, как он отправляется с заплатившей ему душой в последнее путешествие. - Ты и так многое сделала. Оставь живым скорбеть об умерших. Их больные души уже ничто не спасет, а больными телами пусть занимаются врачеватели. - Я тоже могу исцелять. Позволь показать тебе чудо! Маска мягко отстранилась. - Не этой ночью, дитя земли. Дурная ночь. Больная ночь. Уходи, дай мне выполнить свою работу. - Чем те двое лучше меня? - не унималась Самозванка. Ярость на соперников сжимала ее юное, не привыкшее к таким сильным эмоциям, сердце. Зависть, досада, чувство несправедливости захватили ее существо. Где-то вдалеке запели мертвым перезвоном кости. - Кто я такой, чтобы знать? - прошелестел Исполнитель, наклоняя коготь-клюв, - Я всего лишь присматриваю за больными и умершими. - Чем. Они. Лучше. Меня? - раздельно произнесла Самозванка и протянула к Маске не дрогнувшую руку. Тот более не отшатнулся, но ощутимо напрягся, - Почему им ты даешь видеть больных, а мне нет? - Они могут помочь. Им есть за что бороться. И даже если Город будет висеть на волоске, а Стеклянная Башня разлетится осколками, у столичного доктора и юного Бураха всегда будет, за что сражаться, до тех пор, пока один из них не сдастся и не упадет в объятия костяной людоедки. А зная их упорство - хе-хе - они точно вытянут друг друга. Да, друг друга... - За что же они сражаются? - почему-то именно это казалось юной целительнице наиболее важным. - Я уже ответил тебе, невнимательная девочка. Задай лучше другой вопрос. За что сражаешься ты, Самозванка? Девочка развернулась и побежала прочь от Исполнителя. Вслед ей раздался дребезжащий каркающий смех. Черное, совсем как его плащ, небо, нависло над ней, рыжие, как его глаза, фонари слепили ее, ледяной, как его сердце, ветер бросил в лицо Самозванки пригоршню сухих листьев. Листья. Они летят вверх. Девочка подняла голову. Летят вверх. Как человеческая душа после смерти. Душа летит вверх. А тело летит вниз, подвластное логическим и физическим законам. Змею бы это понравилось. Только если бы это было какое-нибудь чужое тело, а не это, хрупкое, тонкокостное, золотое, замеревшее на краю. Оно не полетит вверх, как лист, как душа, нет, его притянет к земле сила, если только за это недолгое время глупая девица не успела отрастить себе крылья. Самозванка проскользнула в приоткрытые двери Собора. Ее босые шаги эхом отдавались в пустых мраморных стенах. Она спокойно поднялась по лестнице, на самый верх, никуда не спеша, зная, что ее дождутся, что без нее ничего не случится. Для этого она здесь и не для чего более. На крыше ветер завывал еще сильнее, уносил прочь крики умирающих, трепал золотые волосы Евы. Тонкая ткань, почти не скрывающая тело, трепетала на ветру, как тонкий осенний лист. Да, это могло бы полететь, не будь оно так прочно привязано к телу. Еве нужно было остаться обнаженной, а лучше - обнажиться еще раньше, перед Змеем, чтобы тот, не справившийся с ее чарами, подарил девушке хоть капли надежды. Пусть Самозванка и слышала слухи о них, но не верила в столь открытое распутство Ян. Если бы она отдалась, он бы взял. Это Змей, он берет, берет и только берет. Что могло его остановить? - Я поступаю правильно? - куда подевалось презрение в ее голосе, куда исчезла напущенная драматичность? Это был голос сломленной потерянной девушки, застывшей на краю и увидевшей в недавнем враге единственного спасителя. Не более того. Самозванка усмехнулась. - Ты делаешь это для себя, - сказала она, заставив Еву на шаг отшатнуться от края и повернуться к ней. - Я...да, я слабая. Я больше не смогу. Но я оставила ему записку. Он поймет. Простит. - Ты делаешь вид, что это из благородных целей, но я вижу перед собой всего лишь глупую женщину, страдающую от глупости! Я не спасаю таких людей. Вы не стоите спасения. - Кла... Самозванка, - Ева широко распахнула светлые глаза и в них, кажется, отразилось ночное небо и степные дали, и мудрость, которую травяные невесты и одонги с детства впитывают вместе с молоком и твириновым настоем, - Я поняла, я поняла теперь! Как другие этого не видели? Ты... - Скажи, каково это, желать и не получать, видеть и не сметь коснуться, любить и знать, что никогда не полюбят в ответ? - Самозванка сделала шаг к девушке, - Чем ты ему не по нраву? Чего тебе не хватает, помимо красоты и самоотверженности? Думала об этом? Чего он хочет вообще, этот Бакалавр? - Он хочет спасти город, - шепнула уязвленная ее словами Ева и коснулась волос привычным жестом, но сейчас он смотрелся скорее жалко, нежели соблазнительно, - Спасти от тебя, от таких, как ты, Шабнак-адыр. - Я не шабнак, - рассмеялась Самозванка, делая еще один шаг. И вновь в гудении ветра запели кости, - Я - панацея, я - спасение. И я знаю, что твоя жертва, даже если она действительно благородная, ни капельки ничем не поможет. - Даниил хочет спасти город, - упрямо повторила Ева и отступила от края, оказавшись совсем близко к Самозванке. Ее недавно потухшие глаза вновь загорелись живым огнем, - Я знаю, почему он не любит меня, но это не мешает мне желать ему счастья. Кто бы я была, если бы не приняла его сердечную боль и не пыталась ее уменьшить? Я хочу ему помочь и помогу! - Может быть. Какая жалость, что тебя он совсем-совсем не хочет. - А ты не лезь не в свое дело! У Даниила живое сердце, и он несет в нем искреннюю веру! Ему тяжело, но он хочет спасти город куда больше, чем ты, степной выродок! И да, в его сердце нет места для меня, но я не жалею, я знаю, что это правильно и что... Самозванка толкнула Еву в грудь. Та невольно отступила, босая нога скользнула по покрытию крыши. Сильнейший порыв ветра взметнул душу вверх, как сорванный с ветки листок. Взметнулся в последнем танце золотой вихрь волос. Тело, подчиненное любимым научным законам Змея, при соприкосновении с каменной площадью издало глухой, ни с чем несравнимый звук. Пожалуй, он бы понравился Потрошителю. - Город - его новое сердце, - послышалось в последнем порыве ветра, прежде чем все стихло. Какая глупая женщина. Сердце змея - холодный, стеклянный Многогранник. Самозванка не стала смотреть на содеянное. Она и так знала, что земля приняла ее дар. Бодхо не нужны глупые сентиментальные жертвы. А вот невинное, разозленное, полное жизни и огня дитя ей всегда придется по душе.