Перерождение

      Вскоре, когда после рождения Арьи минуло почти три года, Санса пересмотрела свое отношение к вольному городу.       Вольный город Браавос. Теперь это название не сулило радостной иллюзии избавления от бед, теперь оно заставляло Сансу злиться. Он назывался так словно в насмешку. Очередную жестокую и горькую насмешку над ней. Она заперта теперь не в Королевской гавани, а в вольном городе. В городе, который много веков назад искоренил рабство и цепи, она оставалась рабыней.       Изменились стены, изменился пол, изменились лестницы, лишь суть оставалась неизменна. Она несвободна. Теперь они несвободны вдвоем. Двое пленников, посаженных Ланнистерами в одну темницу. За одного платят серебром, за другого золотом.       Как-то Санса пошутила, что Клиган, уж верно, жалеет, что женился на ней теперь, когда от величия дома Старков не осталось и следа, а приданого у нее нет. Сандор тогда ухмыльнулся и ответил, что за нее обещана тысяча золотых драконов, чем не приданое? Санса, сперва, хотела залепить ему пощечину, но вовремя нашлась с ответом, сказав, что тысяча драконов, в самом деле, побольше, чем сотня оленей, в которую оценили его голову. Стало быть, это она продешевила.       Санса думала, что это чувство пройдет, когда у нее родилась дочь, но оно стало лишь острее. Арья будет расти, рано или поздно станет задавать вопросы, что тогда говорить? Как растолковать ребенку, что она дочь изменника, внучка изменника и племянница изменника? У мужчины и женщины, отданных в рабство, рождается еще один раб, а у двух пленников рождается еще один пленник. Неужели и ее девочка обречена на это жалкое подобие жизни?       Уложив ребенка спать, Санса отправилась на улицу, в свой маленький садик с розовой клумбой. За годы, проведенные здесь, она уже изучила каждую песчинку во дворе, каждый камень на замковой стене, каждый причудливый изгиб на деревянном узоре двери в кладовую и, с каждым днем, все больше ненавидела все это. Санса закрывала глаза и мысленным взором видела каждый уголок их дома. Если бы Боги захотели отнять у нее зрение, это не доставило бы ей ни малейшего неудобства. Она передвигалась бы столь же уверенно и твердо.       Девушке казалось странным, что в Винтерфелле она никогда не чувствовала себя узницей. Она ведь прожила там в два раза дольше, до того как, на свою беду, покинула стены родового замка. «Наверное, потому, что там ты и не была узницей», — ответила девушка сама себе. В Винтерфелле ее окружала семья, рядом были друзья, слуги, которых она знала с детства. Там был ее дом.       Маленький замок в скалистых островах упорно не желал становиться ей домом. Даже после того, как здесь родилась ее дочь, он отвергал Сансу, а Санса отвергала его. В высоких сводах его чертогов, наполненных прозрачным горным воздухом, она задыхалась. Резные ручки дверей так и норовили ухватить её за платье, вырвав из него клок. Крутые каменные ступени казались Сансе неприступнее горных вершин. Она диву давалась, как Зои, будучи гораздо старше и куда крупнее ее, ловко бегала по высоким пролетам по сотне раз на дню. Бесконечные коридоры творили со звуками совершенно невообразимые вещи: они растворяли в себе звонкий плач ее дочери, а свист ветра, проникающего в почти невидимую глазу щель, превращали в трубный гул.       Все это, вкупе с постоянными тревожными мыслями, изводило девушку, заставляя ее проводить все больше времени в маленькой септе северного флигеля.       Сансе нужен хоть глоток свободы, прежде чем она окончательно забудет ее вкус.       Она нашла мужа на конюшне, он кормил Неведомого, несколько минут назад он растирал жгутом лоснящиеся бока, бережно вычесал гриву. — Сандор…       Клиган ее не слышал. — Сандор, — вновь окрикнула она. — Ну, — буркнул он, не оборачиваясь.       Девушка вошла, аккуратно приподняв подол платья, и встала рядом со вычищенным стойлом. — Я думала, этим Осберт занимается, — неуверенно произнесла Санса. — Мне плевать, чем занимается Осберт, им я всегда занимаюсь сам. Правда, приятель, — Сандор потрепал жеребца по загривку, тот благодарно ткнулся в руку Пса огромным мокрым носом.       Неведомому Санса порой завидовала. Только огромный гнедой жеребец никогда не боялся ни внезапной ярости хозяина, ни неожиданной перемены его расположения духа. — Сандор, я хотела просить тебя… — неуверенно начала она. Клиган выпрямился и взглянул на нее сверху, так, что Санса почувствовала, будто она становится меньше с каждой секундой. Но девушка все же собралась с духом и выпалила, — я подумала, что могла бы отправиться с Осбертом в город. Теперь ей захотелось зажмуриться, но она все же подняла глаза на мужа. Клиган молчал. На каменном лице не читалось ни единой эмоции, Сансе же казалось, что у нее горят щеки и уши, а лоб медленно покрывается испариной. — Долго же ты раздумывала, прежде чем прийти ко мне с подобным? — наконец ответил он. — Долго, — осмелела она, — почти пять лет. — Я не хуже тебя знаю, сколько прошло времени, — Клиган, не глядя на нее, направился за водой, меряя двор огромными шагами, Санса поспевала за ним почти бегом. — Я надену плащ, уберу волосы, закрою лицо и… — И будешь привлекать еще больше гребанного внимания, — закончил он, выходя из себя. — Сандор, я почти забыла человеческую речь, я скоро помешаюсь тут в четырех стенах, — не уступала Санса. — Тому, у кого не будет головы, любая речь без надобности. — Но ведь так не может продолжаться вечно, — взмолилась она. — Что же мне делать?.. Клиган внезапно остановился посереди двора и прошипел ей в лицо: — Если тебе что и нужно было сделать в этой жизни, так это родиться в другой семье, но сейчас об этом поздновато, верно?       Санса готова была спорить еще долго. Она заготовила кучу аргументов, начиная от того, что они уже за Узким морем, в уйме лиг от Королевской Гавани, что на свете огромное количество рыжих, что она может покрасить волосы, что прошла уже куча времени, но после этой его фразы все ее доводы стали неважны.       Санса сжала губы, опустила глаза и поспешила в дом. — Седьмое пекло, — прохрипел Пес.       За все время пребывания здесь он очень хорошо изучил, что означают эти вот поджатые губы. Сейчас она пойдет наверх и просидит там до вечера, а может и к ужину не спустится, что, к слову, не самое страшное. Хуже если она выйдет к столу, сядет напротив него и промолчит весь вечер, точно немая, а он, как идиот, не будет находить себе места. Лицо бледное, губы сжаты в ниточку, глаза пустые, словно из них смотрит сам Неведомый. Пташка не умела браниться, но это ее молчание было хуже последней площадной ругани. В такие моменты он жалел, что не может провалиться прямо в ад. Только чертов адский огонь мог отогреть после холода ее глаз.       Помнил он и когда впервые увидел эти глаза. Тогда, после Черноводной, они из Королевской Гавани пробирались в Близнецы, остановившись в каком-то постоялом дворе, она услышала разговор пары солдат-северян, которым удалось бежать от полоумного Фрея. Клиган сосредоточенно расправлялся с оленьим рагу и не сразу понял, что произошло. Пташка сидела рядом и пыталась согреться чашкой теплой похлебки, вдруг она внезапно замерла, прислушиваясь. Он перестал жевать, пытаясь понять, что ее так заинтересовало. Когда он повернулся и увидел ее, Псу показалось, девушка рядом с ним уже и не живая. Бескровные щеки, пустые глаза, дрожащие губы… Сандор вовремя подхватил оседающую на пол Сансу, и отнес в их комнату.       Очнувшись, она не могла вымолвить ни слова. В ней словно что-то погасло. Ему даже казалось, что ее огненные волосы больше не переливаются всеми оттенками меди, они погасли вместе с ней. Теперь она только сидела на кровати и, обхватив себя руками, смотрела в пустоту.       Тогда Пес принял решение за нее: они отправятся в Браавос. Сейчас он мог поклясться чем угодно, что пташка не помнила, ни как они садились на корабль, ни как сходили на берег в пристани, ни как несколько дней жили на постоялом дворе, прежде чем он купил этот замок на вырученное от турнира золото, ни как они отправились в скалистые острова. Время для нее остановилось. Она не ела, почти не пила, не говорила, не жила… Черты ее лица болезненно заострились.       С утра Зои заходила в ее покои, растворяла ставни, помогала ей одеться и усаживала в высокое кресло, точно тряпичную куклу. Кухарка оставляла для нее поднос с ароматными булочками и сочным беконом на низком столике, а через два часа забирала его ровно с того же места, нетронутым. Зои даже казалось, что и сидит она в той же позе, не сдвинувшись ни на дюйм. Почти то же происходило и в обед, когда булочки сменяла жареная форель. — Этак миледи скоро уморит себя голодом, — как-то обмолвилась она Клигану, будто он сам этого не видел. Он ничего не ответил, но посмотрел на нее так жутко, что Зои решила впредь держать язык за зубами.       Пес понял, что в этом клятом мире есть вещи куда страшнее огня, к примеру, видеть как единственного дорогого тебе человека, медленно, волосок за волоском, словно играя в какую-то дьявольскую игру, прибирает к себе Неведомый. Как жизнь утекает из него капля по капле, а ты только и можешь, что сидеть рядом и, сжимая кулаки от бессилия, зябнуть от окутывающего его могильного холода. Что ему сделать? Принести ей голову Фрея? Можно, вот только Роббу Старку проку от этого не будет, как и миледи Старк.       Много позже до него дойдет слух, что полоумного Фрея, точно свинью, заколола его последняя девка. Нашли его поутру в своих покоях. Перину под ним пропитал насквозь почти галлон крови, а девка словно в воду канула. Долго фреевские ублюдки гонялись по лесам с луками и копьями, да только она точно сквозь землю провалилась. С яйцами, видать, девица, что тут скажешь?       Через неделю, после того, как они перебрались в скалистые острова, Сандор должен быть поехать с Осбертом в город и привезти овес для лошадей. Он поднялся к пташке сказать, что отлучится. Она, по своему обыкновению, сидела около окна и смотрела на двор невидящим взором. — Пташка, я уеду с утра. Пока меня не будет, Зои присмотрит за тобой, — сказал он, хотя и не был уверен, что она слышит хоть слово. Она медленно повернулась.       Сначала Пес думал, что ему привиделось, но потом, подойдя ближе, он с облегчением увидел слезы на ее щеках. Она, наконец, плакала. — Ты идешь к младшим сынам? Ты хочешь меня оставить? — испугано зашептала девушка. В глазах плескался ужас. Это было страшно, но даже это было в тысячу крат лучше той ледяной пустоты, что Сандор видел в них последние несколько лун. Санса с ужасом озиралась вокруг, пытаясь понять, где она. Эту комнату, в которой она просидела несколько недель, девушка словно видела впервые. — Что ты?.. Нет! Нет же, пташка, я вернусь к вечеру…       Она вцепилась в него со всей силы, на которую была способна. Невыплаканное горе, засевшее внутри тугим ядовитым комком, покидало ее. Санса плакала навзрыд. Теперь ее лицо не напоминало восковую маску. Щеки раскраснелись, убранные волосы растрепались. Сандор, понял, что невольно залюбовался ей. Наконец она стала походить на живого человека, из плоти и крови. — Нет, не уходи!.. Не бросай меня… нет… прошу тебя!.. Нет, — кричала она, хватая его за сорочку. Он прижал ее к себе что было сил. — Я не оставлю тебя никогда! Никогда, слышишь меня, девочка… пока дышу, буду рядом…       Спустя три дня, они ужинали вчетвером: Санса, Сандор, Зои и Осберт. Зои без устали трещала, что теперь, слава Богам, миледи не высохнет от голода и не отправится на небеса. Пес же не слышал ничего. Он смотрел на розовые щеки девчонки, сидящей перед ним, на ее испуганные глаза, и хотел лишь одного — защитить. Укрыть, заслонить собой, если понадобится, спрятать за семью замками, за семью печатями, чтобы только никто больше не смел притронуться к ней. Чтобы больше никогда не видеть слез и страха в ее синих глазах.       Вечером Клиган зашел в ее покои, чтобы пожелать ей доброй ночи. Он делал так каждый вечер, хотя все это время с большим успехом мог бы разговаривать с восковой куклой. Теперь же Пес застал ее отирающей пыль со старого огромного зеркала в тяжелой кованой раме. Чтобы дотянуться до самого верха ей пришлось встать на маленькую скамью.       Услышав скрип двери, девушка замерла. — Сандор… — обернулась она к Клигану, — я тут решила немного… — договорить он ей не дал. — Тебе не нужно это делать, пташка, завтра я пришлю к тебе девчонку Зои… — Пес выглядел растерянным. — Нет, я все сделаю сама, — уверенно ответила Санса.       Она уже собиралась вернуться к работе, но оступилась, и чуть было не упала со своего возвышения. К счастью, Клиган сумел подхватить падающую девушку. Санса не успела испугаться, она крепко вцепилась в его плечо и приникла ближе, почувствовав, как часто забилось его сердце. Некоторое время Пес стоял посереди ее покоев, прижимая пташку к груди. Молчание затянулось. Наконец, Санса аккуратно попыталась высвободиться. Клиган поставил ее на ноги, но в следующую секунду притянул к себе, зарывшись носом в ее волосы. — Пташка, — голос Пса сделался хриплым, а дыхание обжигало, — вели мне убираться. Скажи, чтобы я уходил и не смел до тебя дотрагиваться. Я уйду, пока еще могу это сделать. Я уйду и не прикоснусь к тебе.       Пес чуть отстранился и посмотрел ей в глаза. Она выглядела удивленной, но не испуганной, а потом сама потянулась к нему и обняла, прижимаясь своей щекой к его обгорелой щеке. — Нет… — Клиган не верил своим ушам, — нет, я не стану этого делать… — произнесла она тихо.       Что произошло потом, Пес помнил плохо, и это было несправедливо. Он помнил, как Григор изуродовал его. Помнил это с пугающей четкостью. От времени это воспоминание не только не поблекло, оно, словно стало ярче и сочнее. Всякий раз, видя во сне комнату брата, горящие угли жаровни, он слышал свои жалкие вопли, и казалось, даже чувствовал запах горелого мяса.       То же, что он хотел бы помнить до конца своих дней, ускользало от него. Воспоминания обрывками, вспышками мелькали перед мысленным взором, но в цельную картину никогда не складывались. Он помнил ее тепло. Помнил как испуганно она шептала: «ты ведь не будешь грубым, Сандор, ведь нет?» Сейчас он не мог сказать, отвечал ли он что-нибудь тогда или нет.       Помнил, как аккуратно стягивал с нее платье, дюйм за дюймом обнажая белую нежную кожу. Хотелось, конечно, сдернуть мешавшую ткань одним движением, но Клиган вспомнил мясистые ручищи Бороса, разрывающие ее корсаж, и ее глаза, полные слез. Он не станет делать ничего подобного.       Помнил свое смущение. Да, именно смущение, словно это он впервые был с женщиной. Помнил ее тоненький вскрик, означавший, что она теперь его. Снова ее шепот: «все хорошо, Сандор… все хорошо». Это говорила она, поглаживая его по щеке. Не наоборот. Помнил, как лежал рядом, прижимая ее к себе потом, когда все закончилось, пока не увидел, что Пташка заснула, прильнув к его груди.       А к исходу следующей луны он уже клялся ей в любви и верности перед богами, держа ее за руку в старой септе.