Daddy

      — Франциск, что это такое? — я специально сделала ударение на слово "это", хмурясь и с отвращением смотря из отдаленного угла на то, как неизвестный и явно пьяный парень во сне жует мою подушку и оставляет на ней слюни. Мне очень хотелось ему врезать, но парню повезло, ведь мои руки заняты тостами — холодные и засохшие, но я все равно их жевала, чтобы не израсходовать продукты зря.       Белобрысый кошмар, который пронесся по квартире, словно ураган, заставил поспешно забыть о горячих тостах, которые за это время засохли. Парень-альбинос бегал из стороны в сторону, орал, что Запад предатель, а потом завалился на диване, который был отведен под мое спальное место, и уснул храпя.       — Это мой лучший друг... Гилберт... — невнятно пробормотал Франциск, который стоял рядом со мной и тоже смотрел на это пьяное недоразумение. Потом он заговорил уже громче и увереннее. — Наверное, Людвиг, его младший брат, выгнал Гилберта из дома, и он пришел ко мне.       — Твой друг живет у своего младшего брата?! У тебя все друзья такие... Такие? — я нахмурилась еще сильнее, когда белое чудовище скинуло с себя мое одеяло, которым заботливо укрыл его Франциск. Эти двое точно стоят друг друга. Француз скрылся из комнаты, оставив меня дожевывать тосты и лицезреть этот кошмар, а вернулся в дорогом костюме и с фирменной улыбкой, которой он, наверное, соблазнял ничего не подозревающих дурех. — Предлагаю оставить Гилберта проспаться, а мы тем временем осмотрим Париж.       — Только если ты потом сменишь мне постельное белье, — недовольно пробурчала я, но предложение осмотреть Париж определенно повысило мое убитое настроение.       Париж действительно был прекрасным городом. Когда мы только прибыли, то я даже не обратила внимание, что дом Франциска находится так близко к Эйфелевой башне и, просто выйдя на балкон, я бы могла любоваться ей издалека. Когда мы подошли к ней близко-близко, то я, словно маленький ребенок, восторженно смотрела на это чудо света. Пожалуй, моя реакция была слишком бурной, но я, признаться, никогда не думала, что вживую увижу Эйфелеву башню, а в тот момент мое желание исполнилось, словно по волшебству.       После, когда Франциск увел меня, мы бродили по улочкам Парижа, а мне не терпелось заглянуть в каждое здание, которое мы проходили. Мне ужасно хотелось посмотреть, как живут люди в другой стране. Как будто англичане и французы живут в разных мирах или даже Вселенных, не меньше. Мы все же заглянули в одно кафе, где Франциск взял себе кофе с длинным и запутанным названием, а для меня самый обычный латте и шоколадное пирожное — те засохшие куски хлеба не утолили мой аппетит. Я села за маленький столик в углу, а Франциск сел напротив меня.       — Франция — удивительная страна, — сказала я спустя какое-то время после уютного молчания, перебиваемого только посторонними звуками. У меня было приподнятое после чудной прогулки настроение, я даже почти забыла о том утреннем инциденте. Только о своем сне я не могла забыть. Его события вновь и вновь всплывали в моей памяти, не давая мне полностью сосредоточиться на красоте Парижа. Но было ли это сном? Все было слишком реально: чувства, ощущения, эмоции, Линетт... Моя мама. Когда она прижала меня к себе, я отчетливо услышала ее сердцебиение. Разве у мертвых может биться сердце? Или я очень хотела услышать успокаивающее материнское сердцебиение? Я посмотрела на Франциска, который не спеша пил свой, я уверена, приторно-сладкий кофе и, кажется, совсем не заметил перемен в моем настроении.       — Я рад, что тебе здесь нравится, — он улыбнулся ослепительной улыбкой. — Артур никогда не говорил ничего подобного. Иногда мне казалось, что для него нет другой страны, кроме Англии. Но я могу его понять, ведь чувствую то же самое по отношению к Франции.       Я почувствовала себя так, как будто только что предала папу и свою страну, но это быстро прошло, когда в памяти всплыли воспоминания о моем детстве.       — Когда я была ребенком, я расспрашивала папу обо всех странах. Ты просто не видел, как увлеченно он рассказывал о тех местах, в которых побывал, какой страстью загорались его глаза. Но он действительно любил дождливую Англию больше всего, — вместо стыда меня теперь переполняла гордость за своего папу, который так много путешествовал в своей жизни. Мне внезапно пришла мысль, что Франциску, наверное, неинтересно все это слушать, но он был более, чем заинтересован в моем рассказе. Он даже забыл о своем кофе, который теперь медленно остывал на столе. Я свой уже выпила и теперь доедала вкусное пирожное. Пожалуй, французские сладости пришлись мне по душе больше всего, поэтому я заказала себе еще пирожных.       — Очень интересно. Теперь мне кажется, что я совсем не знаю Артура, — Франциск вздохнул, допив свой кофе. Когда к нам подошла официантка, я попросила Франциска заказать еще пирожных. На самом деле я знаю французский еще со школы, но не так хорошо, как хотелось бы. Зато я отлично услышала, как Франциск, думая, что я его не понимаю, заигрывает с официанткой, а та, покраснев, стремительно ушла. Когда она скрылась из поля зрения, Франциск снова сменил французский на английский, обратившись ко мне. — Ребекка, может лучше расскажешь мне о своей матери?       — Просто Бекки, — быстро поправила я, но потом смысл вопроса дошел до меня. Я недоуменно уставилась на Франциска, как будто у него только что выросла третья голова. — Моя мама?..       — Да. Я же ничего не знаю о ней, но уверен, что ты что-нибудь знаешь из рассказов Артура, — Франциск сложил руки на столе, приготовившись слушать. Но что я могла рассказать? Я судорожно стала вспоминать все то, о чем говорил не папа.       — Ну, как я уже говорила, она умерла спустя какое-то время после моего рождения. Разбилась в автокатастрофе, умерла сразу. Папа воспитывал меня один, — я выдохнула, чувствуя себя не в своей тарелке оттого, что рассказываю все это. Раньше я не знала, что делиться с кем-то настолько... Не знаю, как это назвать. Просто раньше это всегда было только моим и папиным, а сейчас я делюсь этим с кем-то. И это странно. — Ее звали Линетт Мейси и она работала микробиологом. Папа никогда не говорил мне о том, как они познакомились, но, кажется, это связано с работой Лин. Не знаю, насколько это важно, но она была француженкой по отцовской линии и большую часть своего детства прожила в маленьком городке во Франции, пока ее родители не развелись и она с матерью не уехали в Лондон. Получается, я на четверть француженка, — я усмехнулась, весело подмигнув Франциску. Кажется, слова, которые я так долго копила в себе, словно сокровище, теперь наконец-то обрели слушателя, и я почувствовала, что мне легче дышать. Как будто камень, висевший на шее, был снят.       — Маленький городок во Франции, значит... Возможно, что я ее видел раньше.       — Вероятность ничтожно мала.       — Но она все равно есть, не так ли?

***

      С самой нашей первой встречи Франциск ясно дал понять, что он скрывает что-то от меня. И тогда же он сказал, что я узнаю все, когда придет время. Но могу ли верить его словам? Чем ближе я приближаюсь к разгадке, тем больше вопросов у меня появляется. Все слишком запутанно. Ох, папа, что ты скрывал от меня? Почему не сказал правду? Связана ли эта тайна с твоим исчезновением? Я привычным жестом наматываю локон на палец, смотря на все еще спящего альбиноса.       Надо же, как ни в чем не бывало спит уже третий час! Этот Гилберт спит только тогда, когда напивается? Омерзительно. И всю подушку заляпал своими слюнями. Я бы уже давно удушила его этой же подушкой, но этот парень мог знать что-то о папе: то, что не знал Франциск или то, что он не хотел мне рассказывать. Альбинос, наконец-то, просыпается, открывает глаза и принимает сидячее положение. Взгляд у него недоуменный, и я сразу же понимаю, что этот гад даже не понимает, где он находится. Я смотрю в стороне и думаю, стоит ли мне сказать что-нибудь или Гилберт сам все поймет. Но он, кажется, и так понимает все без посторонней подсказки. И не удивительно, ведь, если этот парень вправду лучший друг Франциска, то он был здесь и не раз.       — Ммм... А ты кто? — Гилберт, наконец, обращает на меня внимание, смотря все еще с недоумением и растерянностью. Пожалуй, в этом тоже нет ничего удивительного. Я ведь совершенно незнакомый человек в квартире его друга. А, может, он просто привык видеть девушек другого типа в квартире у своего друга. Тем не менее я встаю с кресла, на котором сидела до этого с книгой на коленях. Прочитала всего несколько страниц, а потом сразу же потеряла интерес и просто смотрела на спящего гада. Сразу же хмурюсь и упираю руки в бока, критически оценивая состояние альбиноса. Да, выглядит он неважно.       — Ребекка, просто Бекки. А ты Гилберт Байльшмидт, я в курсе.       — Просто Великий.       Нет, ну точно убью сначала его, а потом Франциска, который оставил меня наедине с этим гадом, а сам убежал по "важным делам". Даже представить страшно, какие у этого извращенца могут быть "дела"! И этот ничем не лучше. Подхожу ближе и останавливаюсь, в упор глядя на самодовольное и крайне отвратительное лицо придурка.       — Так кто же ты, Бекки? Не Париж ли случаем?       — Что? — смысл его фразы все не может дойти до меня. Это либо какое-то странное прозвище, либо непонятное выражение, либо он действительно только что назвал меня городом. Бред! Видя мое удивленное лицо, наглый немец, судя по его фамилии, только усмехается.       — Да так, ничего. А где Франц? — Гилберт оглядывается, как будто действительно хочет убедиться, что его нигде нет поблизости.       — Ушел куда-то, — пожимаю плечами, пытаясь дать понять этим жестом, что я сама не в курсе, куда он ушел.       — Надеюсь, что он скоро придет и принесет мне минералки, — альбинос ложится обратно и отворачивается от меня. Кажется, с этого мгновения он абсолютно потерял интерес к моей персоне. Какой же он все-таки мерзкий тип!       — Не игнорируй меня! — с этими словами я сбрасываю с него одеяло и швыряю куда-то в сторону. В голове только картины жестокого убийства этого засранца. — Мне нужна информация!       — Не ори ты так! — Гилберт вскидывает руки вверх и недовольно морщится. Бедненький, голова наверняка болит от такого количества алкоголя. Парень садится по-турецки, оставляя мне место, чтобы сесть рядом, и снова смотрит с усмешкой. — Ладно, Великий сегодня добрый, так что спрашивай.       В моей голове роится миллион мыслей, и я не знаю, с чего стоит начать. В этот момент мне казалось, что я нашла волшебную лампу с джинном, и теперь джинн ответит мне на все вопросы мироздания! Конечно, в реальности все было совсем по-другому, но в моем воображении все было именно так. Вот только стоило мне открыть рот, как в квартиру с шумом ворвался Франциск.       — Bonjour! — с порога крикнул нам француз, и мне стало ужасно горько — все мои надежды на долгожданные ответы рассыпались прямо у меня в руках. Франциск появился в комнате, так и не сняв с себя пальто, и, посмотрев на нас, сидящих на диване, улыбнулся обворожительной улыбкой. В его левой руке была бутылка вина и букет цветов. Теперь понятно, где он был. — Вижу, вы уже познакомились?       — Можно сказать и так, — Гилберт пожал плечами, усмехнувшись. — Это все мне?       — Не жадничай, mon ami, — пожалуй, от их дружеских насмешек мое настроение повысилось. Совсем чуть-чуть. Франциск подошел ко мне, протягивая букет необыкновенно прекрасных фиолетовых тюльпанов. Где он только нашел эту красоту? — Специально для юной мадемуазель.       Я все еще была огорчена таким поворотом событий, но цветы были прекрасны, и я не смогла сдержать улыбки, когда взяла их. Бросив короткое "Спасибо", я поспешила на кухню, чтобы поставить мои тюльпаны рядом с моими ирисами. Как они прекрасны! Я попыталась вспомнить, когда в последний раз до сегодняшнего дня мне дарили цветы. Букет из белых и красных роз в день окончания школы от папы. В памяти тут же вспыли обрывки воспоминаний о том дне: его лицо, улыбка, крепкие объятья и... Грусть? Да, эта печаль во взгляде, которая сопровождала папу во все важные для меня дни, будь то поступление в школу или ее окончание. Почему? В такие моменты должно быть больше радости, чем грусти. Ведь это счастливые события в жизни, разве нет? И мне снова стало горько и тяжело на сердце.       Когда я шла обратно в гостиную, то услышала голоса. Гилберт и Франциск увлеченно говорили о чем-то, и я, возомнив себя черт-знает-кем, тихо подкралась к двери, надеясь слиться с окружающей обстановкой и тем самым услышать хоть что-нибудь.       — И все же, — это был голос Гилберта. — Кто эта девчонка?       — Она тебе не сказала? — почему-то мне казалось, что в этот момент Франциск улыбается. — Дочь Англии.       — Подожди... Что? В смысле, страна или город?       — Нет, нет, человеческая дочь, — тихий смешок. — Она даже показала мне свои документы, чтобы доказать это. Ребекка Керкленд. И она ни о чем не знает.       — Звучит как какой-то бред. В первый раз слышу, чтобы у страны был человеческий ребенок. Это что-то совершенно невероятное. Правда или игра Англии?       — Понятия не имею.       Несколько секунд молчания.       — И что же ты задумал? — вопрос Гилберт нарушил тишину. К тому времени я сползла по стенке на пол, меня пробила дрожь. О чем они говорят? Ничего не понимаю!       — Прижать Артура к стенке, разумеется, — шаги Франциска эхом раздались по комнате, и я отчетливо услышала их, понимая, что сейчас Франциск обнаружит меня. Я быстро взяла себя в руки и, поднявшись, как ни в чем не бывало вошла в комнату.       — Эти цветы изумительны! Я прямо не могла ими налюбоваться! — вот и ответ на вопрос, где я так долго пропадала. Сев в кресло, я закинула ногу на ногу и улыбнулась парням. — Ты теперь всегда будешь дарить мне цветы, Франциск?       Я не понимаю, что происходит, о чем они говорили. Мои руки продолжали мелко дрожать, но я скрывала дрожь, как могла, и поэтому ни Франциск, ни Гилберт ничего не заметили. Раньше я сомневалась, можно ли доверять Франциску, но теперь я наконец-то поняла: никому нельзя доверять. Когда они остаются наедине, то называют друг друга названиями стран, из которой они родом, и говорят обо мне, как о человеке, как будто они сами не люди. Может быть, они действительно не люди? Но этого просто не может быть!       Но в моей памяти медленно оживали старые, забытые воспоминания. В детстве, когда я была совсем маленькой, у меня был маленький зеленый летающий кролик, прекрасные феи играли с моими волосами, а папа катал меня на белоснежном единороге... Но с возрастом я поняла, что это всего лишь мои детские фантазии и, видимо, решила вычеркнуть это из своей памяти. Детские фантазии или... Правда?       Кажется, я окончательно запуталась.