Дождь на окне

Две тысячи пятый год. Валентина сжала зубы: приближались самые неприятные записи. Но именно их нужно было перечитать обязательно. Именно сегодня.

26 июня, 2005

Надо же, незаметно и четвёртый курс кончается. Завтра уже последний экзамен, по управлению персоналом. Наверное, пора уже завести с кем-нибудь разговор об аспирантуре: ведь на пятом уже надо к ней готовиться… Кстати, Лиза вчера или позавчера сказала мне: - А я тут в аспирантуру решила: ну, Дима бегает-поступает, и меня увлёк. - И как? Сложно оказалось? - Да нет, вообще просто к Фрайберг подошла, сказала, что хочу, она обещала записать… - Значит, всё нормально? - Да… А ты ведь тоже пойдёшь? - Ну я ещё не говорила… Пойду, да… - А подойди, поговори… Думаю, сразу к Фрайберг я не пойду – наверное, сперва с Веригиной надо пообщаться, «сверить часы», чем заниматься можно, а потом уже… Может, завтра после экзамена получится к ней подойти. Дальше страницы были помяты, а у корешка общей тетради виднелась уродливо оборванная полоса, словно из дневника вырвали разом несколько листов. Возможно, так оно и было. На следующих записях (они были не вшиты в тетрадь, а вложены отдельными листами) дат не было - должно быть, она когда-то переписала их заново. Впрочем, числа Валентина помнила их и так: двадцать седьмое, двадцать восьмое, двадцать девятое июня. Я не знаю, что это. Я не знаю, как это. Я попробую описать всё как можно подробнее - может быть, тогда хоть что-нибудь пойму. Но сейчас я ничего не понимаю. Я. Не. Понимаю. После экзамена по управлению персоналом я появилась в кабинете Веригиной – она охотно согласилась поговорить – и несмело начала: - Наверно, уже пора спросить… Если я в аспирантуру хочу… это как? - Ну… - Олимпиада Васильевна посмотрела на меня так, словно ожидала чего угодно, только не этого, - вообще-то списки на предаспирантскую подготовку уже составляли… Почему ты раньше мне ничего не сказала? - Раньше? Да я только об этом и говорю! - Мне ты ничего не говорила. Я не понимаю, как она может говорить такое мне в глаза. Я не раз упоминала об этом, и на её занятиях тоже. Моя группа это прекрасно помнит. Вся моя группа слышала, это при ней было, а она, значит, "не знает". - Я говорила это - в том числе и Вам - ещё на третьем курсе. К примеру, когда был видеотренинг. И кстати, при ребятах. - Я такого не помню… - растерянно произнесла Веригина. Её глаза как-то странно бегали. Я не понимаю, не могу понять, что это. Мой бедный мозг отказывается это переваривать. Она что, вправду хочет меня убедить, что я не говорила совершенно определённо, что хочу в аспирантуру и мечтаю преподавать? - Знаешь что, Валюша, - мягко продолжила она, и её голос показался мне по-кошачьи вкрадчивым, - я думаю, пока тебе не стоит думать об аспирантуре. Это же очень тяжело. Вот у меня аспирантка, Синицына, постарше тебя, да и поспокойнее, но после отчёта она мне рассказывала, что спать не могла, настолько её раскритиковали, так переживала… Не знаю, может, не на всех кафедрах так, но у нас вот так… А как ты-то выдержишь? И со здоровьем, я гляжу, у тебя стало хуже последнее время… Я молчала, не в силах поверить тому, что это говорит она. Много она заботилась о моём здоровье, когда посылала полубольную в Ярославль или ждала работу на конкурс чуть ли не за несколько дней, так что писать приходилось ночами. Здоровье меня стало подводить? А сколько я работаю? Нет, я понимаю, я добровольно за это бралась, но – неужто за те двести рублей премии, которые и получала-то не всякий раз? И – на неё прежде всего я работала! На неё! А она теперь вот сидит и уговаривает – мол, не нужно тебе это… Соки выжать и выкинуть… - Я же не имею в виду, - закончила она, - что это окончательно, что ты вообще не пойдёшь туда. Я просто прошу подождать – поработаешь пока где-нибудь, несколько лет, потом, когда подрастёшь, поднаберёшься опыта – можешь и вернуться, если не раздумаешь. - Спасибо, - сухо произнесла я, поклонилась и вышла. Я просто оглушена. Всё вспоминается как во сне… И это – тот человек, на поддержку которого я рассчитывала больше всего? Приятельница моей матери, знавшая меня чуть не с рождения? Всё… Толстая чёрная линия, должно быть, проведённая маркером. И, чуть отступив, следующая запись. Сегодня Фрайберг на вопрос, действительно ли мне ничего «не светит» с предаспирантской, ответила почти теми же словами: - Во-первых, Вы никому ничего не говорили. А во-вторых, я бы хотела побеседовать об этом с Вашей мамой. Пусть она подойдёт ко мне. Я молчала – видимо, моё лицо отвечало достаточно красноречиво. Екатерина Леонидовна продолжала: - Никто не спорит, Валентина, с тем, что Вы умная девочка, но аспирантура – это очень тяжело. И нужны нервы покрепче. Видимо, так я никогда раньше на неё не смотрела – даже четыре года назад, в тот день, после которого, как она признавалась, ей стало плохо после разговора со мной. Всё рвалось наружу: ужас, непонимание, гнев, обида, обманутые надежды, оскорблённая гордость. Все мысли, все чувства, вся воля слились в единственном зверском желании: чтобы ей было так же больно, как мне сейчас. - Ну что же Вы? Не плачьте, и что Вы вообще так переживаете? Это я плачу? Нет, а если плачу – ручаюсь, Вы заплачете сильнее, чем я! - Это ведь ещё не аспирантура… Всё можно будет сделать осенью. Да. Пусть Ваша мама подойдёт. Ах, осенью?! Можно, значит?!! Если б Вы хотели – давно бы уже всё сделали! Так нет же, не сказав мне ни слова, Вы решили мою судьбу, Вы лишили меня будущего! И причём здесь моя мама?!!!! Не сказав ей больше ни слова (только кинув ещё один столь же яростный взгляд), я отвернулась и бросилась вниз по лестнице. Как я вышла из РГАТА – не помню. Шла, ползла или бежала по улице – не знаю. И вдруг… - Валя! Валюша, что с тобой? Такие встречи не бывают случайны… Галина Викторовна! Милая, добрая, незабвенная Галина Викторовна, математик из нашей школы! Конечно, её испугал мой вид. Может, я и вправду плакала… - Что случилось? Что с тобой такое? - В аспирантуру не берут… - Как это? Что случилось? Я тебя две недели назад видела, ты такая счастливая была, говорила, что непременно пойдёшь дальше учиться… - Да, две недели… Я рассказывала ей – долго, подробно, гневно. Она обнимала меня, успокаивала, уверяла, что всё должно быть нормально, что главное – моё решение, а так вот просто взять и запретить поступать никто не имеет права. «Может, они просто сомневаются, твёрдо ли ты решила и сможешь ли со всем этим справиться, - сказала она, - и когда поймут это, всё будет хорошо». - Надеюсь… надеюсь… - рыдала я. Мы ещё раз обнялись, и я побрела домой. - Что с тобой? – встретила меня дома мама. - Фрайберг… Екатерина Леонидовна... - Что? - Я была у неё, поговорить насчёт аспирантуры…то есть предаспирантской. Она отказала, сказала, вообще со мной даже говорить не будет, требует тебя. - Меня? Ну ладно… я схожу… Правда, завтра или… я точно не могу, экзамены, а вот первого, наверно, удастся… Подождёшь до первого июля? - Ну… да, конечно. Вечером я присела к торшеру и открыла книгу об Академии, с горечью развернув ту страницу, где было фото кафедры экономики. Было больно. Я не могла даже смотреть на Фрайберг. Переводя глаза с одного лица на другое, я вдруг как будто сама почувствовала чей-то взгляд. Я посмотрела ещё раз: глаза Маковой были направлены на меня. Но это была не та Макова, которую я видела с утра – «доцент Макова», элегантная, уверенная в себе девушка, уже ставшая если не вторым, то третьим лицом кафедры, а другая, жившая в 2000м году – несколько забитая, испуганная, печальная девочка-аспирантка. Я, кажется, уже брежу... Поспешно перелистнула назад. На предыдущей странице было другое фото – тоже очень мне знакомое: кафедра социологии. И в центре – заведующий: монголоидного типа лицо, глаза-щёлочки жителя крайнего Севера и неизменная улыбка. Максимов… А ведь Моргий Борисович звал меня к себе ещё со второго курса. Я только не ходила к нему в последнее время, потому что не знала, как ему сказать, что на экономику я хотела бы куда больше… Не решалась его обидеть… Но теперь… Неловко обращаться к нему теперь, но… надо идти! Да. Она пошла. Конечно же, пошла. На следующее утро. Я медленно двигалась по коридору третьего этажа – кафедра социологии и кабинет заведующего находились в самом его конце. Смутно вспоминалось, что у Моргия Борисовича каждый день заочники – недели две назад я изучала его расписание. Но, прежде чем я успела добраться до его кабинета, он неожиданно появился передо мной сам. - Здравствуйте… - Здравствуйте. Валентина, а Вы на каком курсе? – осведомился он. - Да вот четвёртый кончаю… - А Вы знаете, что есть такая предаспирантская подготовка? - Слышала… и хотела бы пойти… - Хотели бы? - Да, конечно! - Вот… Занятия по иностранному и философии будут, сдадите экзамены. А потом поступите в аспирантуру. Он объяснил мне, что нужно подойти к заведующей аспирантурой, и спросить у неё, что делать дальше. Однако от неё я услышала: «Рекомендации на предаспирантскую дают по представлению заведующего деканы, а Дудина уже сдавала списки, и Вас там не было». Обескураженная (хотя, в сущности, мне не сказали ничего нового), я отправилась назад к Максимову. - Напиши ей представление, - обратился он к секретарю кафедры, - и сразу же мне на подпись. Мало ли, что сдано. И в сентябре сдадим как дополнение к списку, Дудина её включит. Сам поговорю. Вот и всё… Оказывается, всё так просто – было бы желание… На следующее утро я открыла книгу «Пасха красная»*, и мне почти сразу попались на глаза стихи новомученика иеромонаха Василия: Мы все со споров начинали, С того, что всё ниспровергали, С обид, которых не снести, А глядь, поближе к тридцати Стихами выучил молитву... И с прожитым вступая в битву, В нём ничего не изменил И всех за всё благодарил… «Вот и у меня и спор, и обида, которой, кажется, я не снесу, - думаю я сейчас под эти строки, - я вторую ночь не сплю, ем только по напоминанию, сижу целый день как в забытьи… А будет ли так, что «поближе к тридцати» я буду благодарить и Фрайберг, и Веригину за то, что они сделали?» Валентина прервала чтение. Тогда ей было двадцать, а теперь двадцать семь. Да, и до тридцати уже недалеко. Благодарит она уже покойную Фрайберг? Нет. Даже сейчас, даже мёртвой она готова бросить обвинение в загубленной жизни. Продолжение записи, по-видимому, было сделано позже. После обеда я сидела в холле РГАТА. Экономисты проходили мимо: в Костёле в этот день, 30го июня, было вручение дипломов. Впереди шла Фрайберг в строгом чёрном костюме. У меня передёрнулось лицо: с трудом совладав с собой, я заставила себя вежливо поздороваться, но только издали. Она повернулась ко мне: чёрные волосы, тёмные глаза… и чёрная одежда. «Как в трауре!» - подумалось безотчётно. Сегодня ночь, снова промучившись изрядное время от бессонницы, я наконец ненадолго забылась. Мне снился мой двойник: я – была я, но в то же время я видела себя со стороны, как в зеркале. Впрочем, она – моя копия – не повторяла моих движений или слов, и я не знала, чего от неё ждать, когда жаловалась ей на то, что вот, не берут… Девушка-двойник резко спросила: - О чём ты думаешь, когда она не доживёт до осени? - Кто? Кто не доживёт? О ком ты? Двойник растаял в воздухе. Я в ужасе проснулась. * Книга об Оптинских новомучениках: иноках Ферапонте, Трофиме и иеромонахе Василии.