Дождь на окне

Опять странные, без дат, словно не один раз переправленные записи. Ну вот эта, например, явно относилась к событиям первого июля... Сегодня была в гостях. Оттуда меня вызвал внезапный звонок: - Валя, давай домой, там с мамой твоей что-то плохо, давление, что ли… Соседка (звонила мне она) была права: маму я нашла лежащей на диване. - Что с тобой? - Да ничего… Так, накопилось всё. Да ты сядь, я расскажу. - Что случилось? - Да садись, садись… - Ты видела Екатерину Леонидовну? И что? - Ну… да, видела, но… то есть не говорила… Нельзя было… Там… Сейчас объясню… Ты садись, главное. Я села. - Я видела Фрайберг и Климову… Они шли и что-то обсуждали про кладбище. Ну, в общем… Кальман умерла. - А, поняла, хорошо, что сказала… - спокойно откликнулась я. На самом деле я не поняла ничего… - Иди выпей корвалолу, пока ещё идти можешь. Я дошла до кухни, накапала в стакан лекарство, выпила… Довольно твёрдым шагом вернулась в комнату, но затем рухнула на диван, головой в подушки… Где-то в отдалении я слышала собственный голос, повторявший: «Да как же… как же… что же случилось… я её совсем недавно видела…» - Можешь съездить на похороны, - продолжала мама. – Я знаю, ты любила её. - Что? Что случилось? - Тромб оторвался. Мгновенная смерть. Честно, ей позавидовать можно – не лежала, не мучилась, не болела даже… О такой смерти – только мечтать. Вечером мама звонила в институт, чтобы узнать, когда похороны… - Простите, вот Фрайберг умерла, Вы не могли бы посмотреть объявление – когда прощание? - Кальман! Мама, что ты говоришь?! Кальман! - Ох, да, простите, Кальман... Кальман Галина Иосифовна. В десять от Главного автобус? Да, спасибо… Позавчерашний разговор отчётливо встал в памяти: как же я желала, чтоб Фрайберг тоже плакала, как и я. Теперь, ручаюсь, она будет плакать. Кальман была одним из самых дорогих ей людей… Господи! Нет, нет, я не хотела этого… Да, я сознаюсь, я виновата, я желала Екатерине Леонидовне зла… но совсем не этого! Я люблю Галину Иосифовну! Как же это?! Отбросив дневник, Валентина заметалась по комнате: пять шагов туда, пять обратно... и ещё раз... Так же она металась и семь лет назад, не в силах осознать произошедшее… День похорон, конечно, следующий - второе июля. День рождения Колесовой, кстати. Она единственная, кого не было с кафедры на похоронах. А запись на отдельно вложенных листах. Больше похоже на настоящий рассказ, чем на дневниковую заметку. Да, конечно, она писала её позднее, несколько дней подряд. Переправляла, дополняла, словно боялась забыть малейшую подробность... Подойдя к аллее, ведущей к крыльцу Главного, я вдруг резко замедлила шаги, стала недоумённо смотреть по сторонам, оглядываться, словно не зная, идти ли дальше. Кто-то нагнал меня - кажется, это была заведующая лабораториями: - Валентина, Вы едете? Я кивнула и последовала за ней к корпусу. Из корпуса вышли Макова и Краснова. Лицо Красновой покраснело и припухло, Мария Сергеевна, и обычно бледная, была сегодня белее бумаги. Я забилась в углу у крыльца, чтобы не быть у всех на виду. - Идите сюда, не стойте на ветру! – окликнула меня заведующая лабораториями. Тихо поднявшись по ступенькам, я осталась ждать, прислонившись к двери: к тесно сомкнутой группе приблизиться не решилась. Чуть ближе стоял молодой аспирант Максимова (я недавно видела его у Моргия Борисовича) с какой-то незнакомой женщиной. Со стороны парка бежала работница из отдела кадров. На часах уже было десять… Ждали ещё несколько минут, и Макова уже подошла к дежурному, чтобы спросить, где же шофёр, как вдруг кто-то негромко позвал: «Автобус!». В самом деле, у корпуса уже стояла небольшая маршрутка – вполне достаточно для нас. Провожавшие зашли внутрь, аспирант-социолог – последним: - Никого не забыли? Автобус дёрнулся и покатил по улицам Рыбинска. Возле ритуального зала больничного городка я узнала многих: на крыльце стояли Лебедева, Бочкарёв, Березина, Климова… Добрецов и Фрайберг вполголоса разговаривали о чём-то. Впрочем, народу было намного больше: пришли многие с других кафедр, некоторые – даже не из РГАТА. Мы влились в толпу совсем незаметно. Сразу бросался в глаза огромный тёмный проём: «Это тот зал…» Время от времени туда заходили – поодиночке или группами в два-три человека – затем возвращались и снова ждали чего-то на крыльце. «Сейчас туда войду – и увижу… Она там лежит», - я двинулась вслед за Климовой, всё ещё стараясь, чтобы меня как можно меньше видели. Это был зал с низким сводчатым, как в церкви, потолком, расписанным фресками. Посредине, на постаменте, стоял гроб. Климова подошла, перекрестилась, плача, затем наклонилась и что-то положила в него. Чуть выпрямилась и долго стояла, прижав платок к губам. Галина Иосифовна не изменилась, разве что лицо стало чуть более серьёзным – его редко можно было видеть без улыбки. Кальман как будто спала – даже нет, как будто прилегла от усталости. Всё хотелось её позвать – так и казалось, что сейчас эти тёмные глаза откроются, а знакомый голос спросит, почему все плачут. Я тихо вышла, но оторваться так сразу было слишком тяжело – снова приблизилась и посмотрела в проём, прощаясь. Следом к двери подошла Лебедева с исказившимся, залитым слезами лицом… - Вы хорошо себя чувствуете? – Фрайберг приблизилась ко мне и пристально посмотрела в лицо. - Да, - коротко ответила я. - Вы очень бледны… - Нет, так от чёрной одежды кажется… Я скрылась у крыльца, встав за Маковой и Березиной. Дудина позвала всех внутрь. Какая-то высокая женщина с другой кафедры вдруг обняла за плечи и ободряюще шепнула: «Всё нормально?». Поспешив её успокоить, я остановилась где-то у дверей. Сначала боялась, что начнётся приступ: сильно заколотилось сердце, не хватало воздуху – я судорожно заглатывала его. Но всё прошло так же внезапно, как и началось. Можно было чуть приподнять голову и оглядеться. Дудина стояла у изголовья гроба, а справа, в первом ряду – Фрайберг и Макова. Екатерина Ленидовна наклонила голову, смуглое лицо было неузнаваемо; Мария Сергеевна всё ещё сжимала цветы. Дудина открыла траурный митинг. Она вспомнила, как прошедшей зимой они единогласно избрали Кальман доцентом кафедры экономики, каким человеком, каким преподавателем была она, как активно, несмотря на занятость, работала в совете факультета… - На каждый раз у неё были свои шутки, - грустно улыбнулась она. – Помню, как встретила её после Нового года. Она сказала мне: «Новый год встретила в полном единодушии – я и моя душа». Вспоминать, наверно, можно было бы очень долго, и много можно было бы сказать о том, как неожиданна и горька утрата. Но говорившая смолкла, затем вполголоса произнесла: - От кафедры… Екатерина Леонидовна? Здесь возникло замешательство. Дудина (как, скорее всего, и многие из присутствовавших) полагала, что именно Фрайберг, заместитель заведующего и ближайшая подруга Кальман, выступит от кафедры. Однако та лишь знаком показала, что не в силах говорить. Макова обхватила её рукой и крепко прижала к себе. - Маша… Мари... - несколько растерянно обратилась к ней Дудина. Чуть помедлив, та вздохнула и наконец ответила утвердительным жестом. - От молодого поколения, - объявила тогда декан, - предоставляю слово Марии Маковой. Она была нашей студенткой, нашей аспиранткой, а сейчас она высококвалифицированный специалист кафедры… Тот слабый голос, на который нередко сердились студенты, отчётливо раздался в полной тишине: - Я познакомилась с Галиной Иосифовной, когда пришла работать на кафедру… - Мария Сергеевна говорила очень просто, словно вспоминая вслух. Я то не могла отвести глаз от неё и Фрайберг, то прятала лицо на плече, и слова то врезались в сознание, то куда-то уплывали – а, может быть, это у Маковой так часто прерывался голос? «Отмечая… справедливость и несправедливость…» - как же некстати это «отмечая» напомнило о защитах дипломов («Руководитель отмечает…»). Ну разве кто-то мог подумать полторы недели назад, когда Кальман сидела в государственной комиссии… или даже тридцатого июня, днём, когда был выпускной в костёле… «У неё были планы… У нас были планы». Неужели прошло всего три дня? Неужели?! - Вечная память, - склонив голову, тихо закончила Макова. В зале началось какое-то движение: по-видимому, Дудина объявила, что прощание закончилось и все едут на кладбище. Через минуту я поняла, что опять стою на крыльце, недалеко от ритуального автобуса с чёрной полосой. Екатерина Леонидовна была совсем рядом, тяжело опираясь на плечо Маковой – та всё ещё обнимала её. На чёрной ленте, обвивавшей её букет, можно было прочесть «Вечная память». - Возьмите венки, девочки, возьмите кто-нибудь, помогите… - прошептала Фрайберг. Я едва ли расслышала её, но машинально двинулась обратно к залу, растерянно оглядываясь. По счастью, оттуда уже выходили с цветами, и понятно было, что больше ничего уже не нужно. Екатерина Леонидовна, наконец, оторвалась от Маковой и отошла к автобусу. Только тогда Мария Сергеевна тихо достала платок и поднесла к лицу. Очки мешали, она сняла их, положила в карман плаща и стала медленно протирать глаза. Увидев, что она осталась одна, к ней приблизился Маков. Сказав что-то (Макова встрепенулась и подняла голову), он протянул свой зонт – большой тёмный зонт с чёрной ручкой. «Может быть, он не едет на кладбище и боится, что пойдёт дождь, а у неё нет…» - подумалось мне. Через минуту все смотрели, как четверо мужчин медленно выносят из зала гроб и ставят его в автобус. Мы отправились в путь. Погода разгулялась, и в очках, закрывавших измученные глаза Марии Сергеевны, отражались лучи солнца. Она безучастно смотрела в окно, на радостный мир летних улиц, и только изредка осторожно сжимала руку Березиной, наклонялась к ней и что-то говорила шёпотом. Та кивала, а, может быть, и отвечала, но очень тихо, неслышно. Я сидела, закрыв лицо рукой – не плакала, ни о чём не думала, только машинально хваталась за поручень, когда автобус слишком сильно подбрасывало на очередной рытвине. Слева блеснул купол часовни, и сетчатые ворота, распахнувшись, пропустили на кладбище. Свежая могила была рядом с дорожкой, но её отделяла канава, доверху полная водой после вчерашнего ливня и такая широкая, что подобраться можно было, только обойдя массив кругом. Туда пошли немногие – Фрайберг, Макова, Климова… Я почувствовала, как кто-то обнял за плечи. Непривычно ласковый голос Дудиной прошептал: «Валечка, пропустите меня, пожалуйста», - и я неуклюже отодвинулась, боясь задеть Березину, стоявшую рядом и сжимавшую огромную охапку цветов: жёлтых, розовых, очень много белых. Наш декан снова направилась к гробу. Те, кто ходили к могиле, вышли на дорожку и заняли свои места в толпе. Скорбно зазвучал голос Добрецова: - Уходят преподаватели… Уходят учёные… Ушла Галина Иосифовна Кальман. Было всё так же прохладно, стало ещё и пасмурно, поднялся ветер. Несколько слов сказала какая-то незнакомая женщина, вскрикнувшая затем: «Галю, Галю!» и наклонившаяся к гробу, чтобы поцеловать усопшую. Я только напряжённо шептала: «Простите, простите меня, Галина Иосифовна…». Когда прощание уже близилось к концу, Дудина проговорила: - Галина Иосифовна, мы обещаем Вам: мы продолжим Ваше дело… И тут, в этот самый момент солнце, ослепительно яркое солнце, ласковое и по-настоящему летнее, вышло из-за облака и озарило кладбище, свежую могилу, гроб и печальную группу вокруг него. Она нам ответила… На гроб смотреть уже не могла: после прощания родных его закрыли и готовили к тому, чтобы опустить в могилу. Но лучи коснулись его перед тем, как всё было кончено. Раздался стук: это комья земли, заваливавшие яму, стучали о крышку. Потом звук стал мягче, и видно было, как Климова, перекрестившись, бросила горсть земли. Потом Лебедева, Макова… Я стояла у канавы – не на дорожке, а на траве, и смотрела, как провал становится всё меньше, меньше – вот он уже исчез, сравнялся с землёй, вот стали наваливать холмик… Из огромного белого мешка выпали еловые лапы… «Валечка, идите на дорожку, Вы упадёте», - прозвучал голос Дудиной, пришлось повиноваться. Вот и всё. Бочкарёв приблизился к канаве. Машинально я протянула ему руку, но он, испуганно взглянув, знаком попросил отойти, сполз в воду, чтобы вымыть руки, а затем благополучно перебрался на берег. Маков появился следом, с другой стороны – оба они помогали засыпать могилу. Солнце скрылось, ветер становился всё холоднее. Я медленно брела по дорожке – уходить не спешила, да и не знала толком, куда идти, только постоянно, механически отбрасывала от лица растрепавшиеся пряди волос. Потом остановилась, ещё раз бросила взгляд на кладбище, уже почти ничего не видя, чуть постояла. Где-то сзади слышался голос Фрайберг: «Вот и всё, идите в автобус, поедемте». Макова – Фрайберг только что отпустила её – догнала меня, и я, пропустив свою преподавательницу вперёд и низко наклонив голову, поплелась следом в автобус. Мы опять оказались в самом конце, где уже стояли Лебедева и Маков. Вера Николаевна чуть отстранилась, чтобы пропустить меня наверх. Я заняла было место там, но не сидеть же самой, когда перед тобой стоят три преподавателя! Пришлось снова сползти вниз. - Валя, что Вы? Сидите, - попыталась остановить меня Лебедева. - Нет-нет, я постою. Несколько минут все оставались у верхней площадки. Видно было, как Фрайберг, появившаяся едва ли не последней, занимает отведённое ей место где-то впереди. Автобус тронулся. Наконец Макова, уступая настойчивым уговорам своего брата присесть и отдохнуть хоть немного, опустилась в ближайшее кресло. Лебедева, облегчённо вздохнув, снова повернулась ко мне: «Так, идите наверх, я сяду рядом с Вами». На площадке вполне хватило бы места и для Макова – во всяком случае, если бы мы потеснились как следует. Однако он предпочёл остаться с Марией Сергеевной: спустился на подножку, положил руки на поручень её кресла и, наклонившись, начал что-то тихо говорить. Когда автобус остановился, он вышел первым, а затем подал руку остальным. В другое время любезность этого доцента (и, кстати говоря, докторанта Дудиной) сильно бы меня смутила, но сейчас я почти не обратила на это внимания. Мы уже были у крыльца студенческой столовой. Я не знала, идти ли на поминки, и наконец решила так: если кто-нибудь позовёт или хотя бы спросит, останусь ли я, тогда не буду отказываться, а если нет – как можно незаметнее исчезну. Приглашение не замедлило: заведующая лабораториями окликнула меня: «Пойдёмте с нами». Внутри поспешно раздевались, мыли руки, проходили наверх… Над раковиной мои руки встретились ещё с чьими-то: подняв глаза, я увидела Фрайберг. И вот он – тёмный зал с длинным столом, вокруг которого торопливо рассаживались. Я шла вдоль ряда, Лебедева попыталась было усадить меня на своё место, рядом с Маковой, но окликнули с конца стола: «Валюша!». Березина махала мне рукой, подзывая, но голос, заставивший оглянуться, был другой. Климова… Конечно, она! Больше ведь здесь никто меня так не звал… Бочкарёв расположился во главе стола, я оказалась справа от него, рядом с Березиной, Климова (сейчас она раскладывала кутью) – напротив нас, кресло возле неё оставили пустым, ну а дальше сидели методисты… Внезапно на весь зал – было так тихо, что все ясно услышали – раздался звонок мобильного телефона – Violin Sonata No 12. Кто-то встал и побежал на лестницу, чтоб ответить на звонок – музыка звучала довольно долго, видимо, не удалось выключить сразу. - И выброси его, этот мобильник, там где-нибудь! – прокричал вслед убежавшему Бочкарёв: он был очень рассержен, а ещё тогда он много пил, пил от горя. - Что могу сказать, - негромко говорила нам Березина, - она была… разной. И резкой иногда, и вспылить могла… Но вот точно знаю – скажет что, так в лицо. В спину не ударит… - Она – вот не знаю, почему об этом не говорили, - произнёс, поднявшись, Бочкарёв, - очень любила природу. Как она смотрела на какой-нибудь ручеёк, или на распускающуюся зелень… Ведь так только дети могут, наверно. - Вот что хочу сказать, - встал кто-то ещё, кажется, откуда-то с переподготовки и повышения квалификации, - ведь это сейчас многие хотят стать экономистами, а Галина Иосифовна начинала преподавать в то время, когда в фаворе были технари. И она – в том числе она – «переломила» эту тенденцию, пробудила интерес к экономическому образованию. Это в нашем-то городе, где заводы и прочее… Может, и чрезмерный даже интерес… И на какой уровень оно было поставлено… да, я вижу здесь смену, она успела её вырастить, - он посмотрел на Лебедеву и Макову, сидевших неподалёку, - но сколько лет им, должно быть, ещё подниматься до того уровня, который был задан… - Кушайте-кушайте, Валюша, картошки побольше себе положите, - предлагала Климова. – Вы, должно быть, очень устали, подкрепитесь, а то ослабнете… - У нашего народа, - подал голос председатель еврейской общины, - поминки называют «трапезой сочувствия». И пусть ваше сочувствие поддержит родных, которым сейчас кусок не идёт в горло от их горя… - Мы с Екатериной Леонидовной следующие… - тихо проговорила Березина, допив свой бокал. - Даже не говорите! Бросьте! – испуганно воскликнула Климова, даже руками замахав. Валентина тяжело вздохнула. Нет, тогда Березина всё же ошиблась: «следующим» оказался Добрецов - онкология добила его около полутора лет назад… А может быть, не столько онкология, сколько последствия того злосчастного ДТП, в котором он выжил и в котором не переставал винить себя?! Или причиной было закрытие созданного им филиала? Или... Девушка снова опустила глаза к дневнику. - Да что уж тут… На девятый и сороковой день будем собираться? - Даже не знаю… Надо бы у родственников спросить. У них ведь, наверно, другие обычаи, - вступил кто-то в разговор. - Но она ведь была православной, - проронила Климова. – Мы её отпевали только что. Поэтому – может, и соберёмся… - Может, ещё кто-то хочет что-то сказать, - негромко предложила Дудина. – Нет? Тогда пусть каждый вспомнит самое светлое, что было у него связано с Галиной Иосифовной. Помолчим. Юрий, Валентина, мы просим Вас держаться. "Точно, её внучку зовут так же, как меня. Она ещё как-то раз спрашивала у меня, что значит моё имя, и говорила, что для их народа это очень значимо..." - Родственники благодарят вас – весь институт и особенно кафедру экономики, за сочувствие и помощь нам, - произнёс чей-то незнакомый голос. Все долго молчали. - Послушайте, я вас развеселю! – вдруг снова поднялся Бочкарёв (он немного захмелел, но больше от горя, чем от вина). – Юрий! Слышишь меня? Помнишь, как мы объяснялись с ней друг другу в любви? Помнишь, я говорил на кафедре, что она моя невеста ? Помните её тёмные глаза – какой был в них огонь? Так выпьем же за Галину Иосифовну – Женщину, которая умела жить и умела любить! Он так взмахнул бокалом, словно мы были на свадьбе и вот-вот должен был раздаться крик «Горько!». - Валентина, пейте! Пейте! – методист подала мне красный напиток, как будто похожий на кровь… Хотя нет… напиток был глубокого розового цвета, цвета заката… Перехватив бокал, я выпила его залпом: казалось, даже знай я, что это яд, я не смогла бы не повиноваться. - Ну вот, и всё… расходимся… Я ушла. Правда, по дороге я чуть-чуть ослабела и вынуждена была присесть на бордюрный камень: у столовой уже почти никого не оставалось, только Фрайберг и Макова ещё стояли вместе… Валентина перевернула страницу. На следующем развороте были стихи. После ночи прохладной даль неба свежа - Благодатное, милое лето. ...Замирая от скорби, изныла душа... И ведь каждая травка согрета Лучезарным теплом, и смеётся роса, И цветы улыбаются свету. ...На автобусах чёрной змеёй полоса, По сияющим улицам едут... Только лето не знает о Ваших слезах. Бьют лучи, не жалея, в оконце, И в очках на измученных болью глазах Загораются отблески солнца. В то лето – кажется, даже не единожды – она, приезжая на Южное, пыталась найти могилу Кальман, но так и не смогла, хотя, казалось бы, должна была неплохо запомнить место. Она было хотела уже перелистнуть на осень, как вдруг открылась ещё одна запись.

27 июля, 2005

Сегодня я стояла у железнодорожного вокзала - собиралась на Гору. Случайно обернувшись, я узнала в женщине неподалёку …Фрайберг. - Как Вы, Валентина? – обратилась она ко мне. Как же она постарела… Ещё полгода назад это была красивая женщина средних лет – теперь же на меня смотрело опухшее лицо с тусклыми глазами очень пожилого человека… Впору было не ей, а мне спросить: «Вы-то как? Держитесь, надеюсь?». - Н-ничего, - растерянно ответила я и, стараясь принять деловитый тон, добавила, – Вот практику прошла только что, сейчас отчёт… Ну, и отдыхаю. - А Вы троллейбуса ждёте? «Пятёрка» давно была? - Подождите… - я смешалась, раздумывая над ответом. Вспомнить, когда проходил последний пятый троллейбус (если, конечно, я его видела), для меня в тот момент было делом чуть ли не первостатейной важности. Затем я торопливо заговорила: - Проходила, да, точно… Прошла минут пять-семь назад. - А, ну, тогда мне бесполезно ждать… До свидания, Валентина… Пойду. Она ушла. По Галине Иосифовне ещё не прошло сорока дней.