Дождь на окне

Запись, сделанная несколькими днями позднее, была просто огромной. Нет, она никак не успела бы так подробно описать всё за один вечер. Видимо, как следует подредактировала её позже. Конечно, да, если она не вшита, как прочие, а просто аккуратно вложена внутрь.

20 марта, 2006

Сегодня снова пришла в Академию (кстати, статью я всё же подготовила). Макова, встретив меня в коридоре, только коротко распорядилась: - Ждите меня здесь, - и ушла на кафедру. Ждать пришлось долго. Фрайберг появилась с конца коридора: - Валя, а куда Макова пошла? – только и спросила она. - Никуда она не уходила… - откликнулась я. – Она на кафедре сидит! К моему удивлению, она недовольно пробормотала под нос что-то вроде: «Скажете мне тоже», - и решительно направилась искать Марию Сергеевну по всем близлежащим кабинетам. Я изумлённо наблюдала за ней: неужели нельзя было хотя бы заглянуть-проверить? По-видимому, устав от бесплодных поисков, она вернулась к кафедре. Я, в свою очередь, тоже изрядно устала от ожидания и, едва она приоткрыла дверь, скользнула следом внутрь. Макова, как я и говорила, сидела на кафедре – за своим столом, разговаривая с кем-то по мобильному телефону. Фрайберг оставалось только признать очевидное: - И правда здесь… а кого ж я тогда в коридоре видела? Недоумевать ей пришлось недолго: через минуту на кафедру вернулась Лебедева, одетая так же, как Макова: в персикового цвета облегающий свитер и чёрные брюки. Конечно, если внимательно приглядеться, можно было заметить, что наряд Веры Николаевны пококетливее, а Марии Сергеевны – скромнее и проще, но ведь именно если приглядеться, а на первый взгляд… Когда Макова, закончив разговор, встала, все присутствовавшие на кафедре стали, обмениваясь улыбками, переводить взгляд с одной на другую. Мария Сергеевна подошла вплотную к коллеге: они были одного роста, молоды, стройны, с распущенными по плечам волосами (у Лебедевой они немного вились, у Маковой были завиты). Сходство стало просто поразительным. - Погоди, ещё вот так надо! – воскликнула вдруг Макова и, сбросив с одного плеча палантин, накинула его на коллегу. Той идея явно понравилась: Вера Николаевна подхватила конец и закуталась в него. - Ну всё… сестрёнки! – умилённо, улыбаясь, как разомлевший котёнок, протянула она, склонив голову на плечо Марии. Когда все вдоволь полюбовались на них и посмеялись этой шутке, Макова подошла ко мне: - Валентина, - начала она негромко, но очень решительно. - Нет… (я потянулась за статьёй) не доставайте ничего. Я пыталась позвонить Вашему начальнику, хотела поговорить с ним, но он на больничном, и я не смогла этого сделать. И поскольку времени остаётся всё меньше, я приняла решение: договорилась с одним человеком, чтобы он взял Вас на практику в Дом Печати. Запишите адрес, завтра утром Вы должны будете к нему подойти… Запишите куда-нибудь. Она начала диктовать адрес, особо подчеркнув, что надо подняться на второй этаж по наружной лестнице дома. Я удивилась: разве это так важно? - Вы будете под началом Владимира Владимировича Денисова, я договорилась с ним… Да, я вспомнила, о ком это она! Денисов из Дома Печати, аспирант Фрайберг! Он совсем недавно защитился – прошедшей зимой. Макова много помогала ему тогда. -…и Вы можете чувствовать себя с ним вполне свободно, – продолжала Макова. – Он там директором по общим вопросам, замечательный человек! Очень контактный, расскажите ему всё как есть, не бойтесь, не стесняйтесь… и не замыкайтесь в себе, как это иногда с Вами бывает. Он… ну, всего лет на пять старше меня, кажется… Вы сами увидите, с ним вообще очень легко… - Хорошо… Постараюсь… - А сейчас, - подвела итог Мария Сергеевна, – ступайте в методкабинет и подумайте о теме… Чем хотите заниматься: основные средства, себестоимость, заработная плата… Я сейчас немного занята, но надумаете – приходите… "Полтора месяца впустую! Да что там, почти три года…" – недовольно подумала я. Но в метод всё же пошла. Я попросила методиста показать приказы на утверждение тем. Она принесла мне целую пачку, и, сверх того, подала ещё несколько дипломов: - Только вот с этим осторожнее, - предупредила меня методист, - это не из образцов, их вообще-то не положено давать. Но этот вот самый сильный, по Дому Печати. Естественно, я начала именно с него… Надо же, как совпало! Методист ушла пить чай за стеллажи. Я украдкой взяла блокнот – может, какие-то данные даже удастся переписать, на первый случай? Диплом был мне знаком: его автором была одна моя приятельница, у которой я даже присутствовала на защите. Но читать я стала очень внимательно, стараясь не пропустить ни одной детали. Кое-как занесла несколько цифр в блокнот – постоянно оглядываясь, не идёт ли кто-нибудь. И – вот оно! Одна фраза, почти оборванная, написанная вскользь, явно давала понять: вот здесь можно покопаться… здесь точно есть проблема! «А ведь её руководителем была… точно, Галина Иосифовна! Та девушка ведь говорила, что хочет идти к ней в аспирантуру… Она занималась на предаспирантских курсах… только жизнь… или смерть распорядились иначе… а потом я её не видела… значит, её не взяли…» Я открыла титульный лист: точно, под строкой «руководитель» стояло «канд. экон. наук, доцент Кальман Г. И.» На кафедре говорили, она любила меня. Она любила и Марию Сергеевну. Меня пронзила странная мысль: "А что, если она нам поможет…?" Убедившись, что методист ещё не появляется, а никого из студентов в кабинете нет, я быстро наклонилась и прижалась губами к тому месту на странице, где бумага сохранила знакомый неуверенный росчерк дрожащей руки. - Ну что же, Вы надумали? – спрашивала меня Макова с полчаса спустя. - Да. - И… чем хотите заниматься? - Заработной платой. - А конкретнее? Что именно в заработной плате? Я молчала, собираясь с мыслями… Видимо, молчание затянулось изрядно… - Ва-лен-ти-на-а-а! – позвала она голосом, которым пытаются разбудить спящего человека, не испугав его. - Сейчас… Ну вот, я тут в одном дипломе – он вообще по другой теме, но тоже по Дому Печати – прочла фразу… - Так, - заинтересованно произнесла Макова, чтобы заполнить паузу. - …о том, что заработная плата рабочих практически не увязана с производительностью труда. И – я посмотрела – у них резкий рост доли заработной платы в издержках, за последние годы особенно… непонятно, почему… - Так, - ещё раз повторила Макова. - Ну вот, я подумала – может, об этом и написать? - Ну да… увязка производительности и заработной платы… Материальное стимулирование…при том, что доля в издержках растёт, Вы говорите… Причины надо будет выявить… Вполне возможно. Так, тогда давайте думать, что будете выяснять у Денисова. - Так это… объём продукции натуральный и стоимостной за последние годы… Фонд оплаты труда… среднесписочную численность… Существующее положение о премировании… Ну, общие сведения, типа Устава и прочего… - Вы пишите! Мало ли забудете… Я записала несколько пунктов – прочитав, она пододвинула тетрадь к себе и стала дополнять. - Ну вот, - она ещё раз просмотрела список – не забыла ли что, - завтра пойдёте с этим к Денисову. Всё помните, что я Вам говорила? Только не молчать! Валентина, - вдруг продолжила она, - Вам очень многое доступно, Вы бы могли очень сильно влиять на людей, но, похоже, Вы об этом не знаете – и не пользуетесь этим. И – улыбайтесь хоть немного чаще. Вы умеете очень красиво улыбаться… Ну как, всё понятно? - Да, спасибо. Мы покинули методкабинет: она ушла на пару, я – вдаль по коридору. Из одной аудитории – это была лаборатория Олимпиады Васильевны – ощущались порывы холодного, ещё почти зимнего ветра. Дверь в неё была распахнута настежь. - У Вас окна открыты? – спросила я у Веригиной, проходя мимо. - Да. Валя, зайди-ка ко мне, я поговорить хочу, - ответила она. Я зашла. - Скажи мне, Валя, а почему ты на диплом записалась к Маковой? - Я уже давно так решила. - Но ты же… никогда не занималась у неё, вы даже не общались близко… или нет? Почему? - Я когда-то не решалась к ней подойти. Но про диплом я решила уже давно. - Ну, а почему ты мне об этом не сказала? Я бы сама тебя подвела и представила. Ведь всё решаемо, а тут… Видишь ли, Валя, то, что ты сделала, вообще-то непорядочно по отношению ко мне – ты столько времени у меня занималась, писала работы… Естественно, я ожидала, что и на диплом… - Вспомните, Олимпиада Васильевна – я никогда Вам этого не обещала. «Непорядочно?? И это говорите мне Вы?!!» Я вспомнила невольно, как однажды её очень обидело то, что подруга детства назвала её «бессовестной». «Хотя у неё, - объясняла впоследствии Олимпиада Васильевна, - это было в какой-то степени даже ласкательным названием, нисколько не обидным…» Кто бы знал, как в ту минуту мне хотелось назвать её так же – бессовестной… - На кафедре, - продолжала она, - ведь все знают об этом, о том, что ты моя ученица. Ко мне уже подходили, спрашивали: «А почему Валентина ушла к Маковой? Она Вам как-то это объяснила?» Нет, говорю, никак, даже не известила, что собирается уходить… Я молчала, но всё больше отстранялась от неё. Если бы мои глаза умели «метать молнии» в прямом смысле, от неё осталась бы уже кучка пепла… - Я хочу сказать Вам одно: я сделала то, что должна была сделать. И Макова, - я особо подчеркнула фамилию, - здесь ни при чём… - А… почему тогда? «И Вы не понимаете?!» Я смотрела на неё. Меня уже трясло. Я встала, быстро и нервно прошлась по лаборатории, затем вернулась на место, и не глядя на неё, процедила: - Я не буду говорить… не могу. И вышла. Вернулась в методкабинет, взяла для виду какой-то учебник, но читать не могла: всё тело колотило, голова шла кругом, кровь стучала в висках, строчки расплывались перед глазами… Через несколько минут я снова разыскала её: - Я хочу договорить. - Да, хорошо, Валентина, давай поговорим… Я очень рада, что ты осмелилась… - Не здесь, - коротко сказала я, тоном почти что приказа… - Хорошо, - тихо отозвалась она, - пойдём ко мне. В её кабинете я села напротив неё и начала – говорить было трудно, но я старалась, чтобы голос звучал как можно твёрже: - Сейчас я хочу сказать только одно: что бы я ни сделала, Вы не вправе упрекать меня за это. И обижаться тоже не вправе… - Нет, Валя, я не обижена, только… - А вот до этого мне, честно говоря, дела нет, - до этой фразы я упрямо смотрела в пол, но теперь взглянула прямо ей в глаза. – Меня это абсолютно не волнует, что бы Вы ни думали. - Ну… хорошо, пусть, - она как-то стушевалась, сникла, словно почувствовав, что я стала выступать скорее как обвинитель, чем как обвиняемая. Она помолчала и наконец спросила сама: - Это из-за того разговора – об аспирантуре? - Из-за чего же ещё?! - Ну… мало ли? - Разве ещё что-то было? Разве что-то другое для меня могло быть так важно? - Ну, - Веригина вздохнула как будто даже с облегчением, - хорошо, что ты наконец мне это сказала. Я понимаю, что ты восприняла это… мои слова тогда… ну, как предательство, что ли… - Это ещё мягко сказано. «А что же это, по-Вашему?!» - Я… понимаю… Но и ты должна понять… ведь я о тебе беспокоилась… Это ведь действительно очень тяжело… Синицына вот у меня…и остальные тоже… И потом, я думала… «Вот, теперь она не говорит, что якобы не знала, что я вообще туда собираюсь… Да всё она знала! Я при ребятах это ей говорила!» - Никто не имел права решать за меня. Никто! - Ну да, наверно… Но… мы обсуждали на кафедре… Екатерина Леонидовна спросила, когда речь зашла о тебе: «А кто согласится с ней работать?» Я не решилась… взять на себя такую ответственность. Я сказала, что не могу… отвечать за тебя. И потом… ну, я… не думала, что это для тебя так важно. «И это Вы не считаете предательством? После того, как я у Вас ездила на конференции, даже если больна была, ни одного сборника не пропускала, на конкурс писала работы… да и вообще была «во всех бочках затычкой»!» - Неужели Вам это было неясно? По-моему, я вполне чётко дала Вам это понять. - Я поняла, конечно, что ты… стала по-другому ко мне относиться. Ну, осенью. Но потом… ты ведь снова стала писать, работать… со мной… Вон даже на конкурс написала… работу по ГИС. Я и думала, что… всё в порядке. «Ну надо же!» - Я написала её, чтобы никто не мог упрекнуть меня в том, что я решила Вам отомстить. Я отдала Вам лучшее, что у меня было – вот, берите всё, но сама я с Вами больше оставаться не могу. Валентина прервала чтение. А ведь та научная работа и вправду была если не лучшей, то одной из самых значительных. Именно за неё она получила впоследствии премию Администрации Ярославской области. Впрочем, это было впереди… - Ну вот, видишь, как ты хорошо думала… Я даже и не знала… Но почему ты не подошла ко мне, не объяснила своё поведение? Ведь я и раньше отпускала своих учеников… Вот отдала же я Машу Макову… Она ушла от меня к Екатерине Леонидовне, тоже перед самым дипломом. Нет, она не хотела уходить… Так нужно было… ей для аспирантуры. Ведь Фрайберг тогда не утвердила меня как руководителя аспирантов, сославшись на то, что я сама по техническим наукам защищалась. Не знаю, почему… через три года я стала их брать, никто и не вспоминал про это больше. Но тогда… Маше надо было идти к Екатерине Леонидовне, чтобы продолжать учёбу. Она и написала у неё и диплом… и диссертацию потом, и вот преподаёт теперь… Ты бы тоже могла подойти и сказать, я бы отпустила тебя…а так… - Разве что-то нужно было объяснять? Разве и так не было ясно? «Надо же… Макова, оказывается, тоже…» - Мне – нет… - И кому бы от этого было легче? Кому сейчас легче от того, что я сказала? - Мне – легче… Что всё прояснилось… я чувствую себя теперь намного лучше… А тебе разве нет? - Мне – нет. И я не понимаю, зачем Вы вынудили меня это сказать. Мне тяжело… очень. Я же всё равно люблю Вас. Но поступить иначе я не могла… Я держала на коленях сумку… и, машинально проводя по ней, нащупала что-то в кармашке. Сунув туда руку, я извлекла свой браслет: - Помните? Вы мне подарили его, когда я ещё училась в школе, и я до сих пор его храню… Она с умилением смотрела на простой кожаный шнурок с наживленными на него крупными бусинами. Концы шнурка были завязаны узлами. - Ах да… Слёзы-то тоже близко, - она вытерла глаза. – Слушай, а может, и хорошо, что так вышло? Маша-то наша, ты знаешь – секретарь совета, ну, где диссертации защищают… - Да, слышала о таком… - И ты с ней лучше познакомишься за это время, и она тебя хорошо узнает… А там…посмотрим… Может быть, и… «Может?» Как она не понимает?! Не может! Не может! Уже поздно… Всё кончено. Как я потом Моргию Борисовичу буду смотреть в глаза? Я покинула её кабинет. Потом долго сидела на площадке и плакала – слёзы тихо струились по щекам, и я их не удерживала. Всё было сказано. То, что Веригина сочла примирением, не было таковым – я окончательно поняла: того, что было раньше, уже не будет. Никогда… Валентина вновь отвлеклась от дневника и уставилась на окно долгим, невидящим взглядом. Да, она помнила, что даже браслет, который бережно хранила долгие годы, после этого случая куда-то убрала – да так потом и не смогла найти. И, как итог, на этой же странице... стихи. Прошлого не вернуть: Чёрная тень легла. Вы, улыбнувшись чуть, Спросите: «Как дела?» «Всё хорошо», - солгу, Глядя – глаза в глаза. Дурно – а что могу Я Вам ещё сказать? Впрочем, всё как всегда – Дни убегают вскачь… Что Вам моя беда, Что мне Ваш детский плач? Что Вам мой горький путь, Что мне тот летний день… Прошлого не вернуть. Чёрная пала тень.