Дождь на окне

Валентина вновь прошла туда-сюда по комнате и вернулась к дневнику. Бумаги, кандидатские экзамены, один из которых ей откровенно "простили", так как изменённую специальность она бы никогда не сдала без этих поблажек... Всё это было уже неважно. Но на записях, которые описывали её встречу с новым руководителем, она всё же остановилась.

15 ноября, 2006

Сегодня меня в коридоре поймала заведующая аспирантурой и оповестила, что моим научным руководителем, волей судьбы и Дудиной, будет профессор Соколов – заведующий кафедрой вычислительных систем. Сколь помню, до этого я видела его лишь раз, на кандидатском экзамене. Чтобы вспомнить, как его зовут (Валерий Вадимович - надо записать, а то снова забуду), мне даже пришлось подойти к кафедральному стенду. Ещё один новый человек. И что я ему скажу? Не то чтоб я жалела о том заведующем "Станков" - я пошла к нему лишь по совету матери и, судя по всему, не слишком ему приглянулась, да и он мне, если честно, тоже. Но его я за летние работы на заводе хоть успела узнать, а тут...

17 ноября, 2006

Ну что ж... знакомство состоялось. Как ни странно, я более удовлетворена и спокойна, чем много месяцев до этого. Мама этому удивлена: по её мнению, мне не сказали ничего хорошего, чтоб я могла себя так чувствовать. - Вы ко мне? - Да. - Проходите. Я зашла в кабинет, где он указал мне место в одном из старых кресел у двери. Сам сел напротив. - Вот что я хочу Вам сказать, - начал он, не дожидаясь моих объяснений или вопросов, - Вы знаете, что я никогда не хотел видеть Вас своей аспиранткой? - Да, знаю, - кивнула я. - И думаю также, - продолжил он, - что Вы никогда не хотели видеть меня своим руководителем. Вы хотели быть на "Станках". Ну, вряд ли я хотела быть именно там… Но и не здесь, разумеется. - Я бы слукавила, Валерий Вадимович, если б сказала, что это не так… Разумеется, я Вас совсем не знаю и не могла желать Вашего руководства. - Но судьба – в лице госпожи Дудиной, - оговорился он, заметив мою усмешку при слове "судьба", - распорядилась иначе, сведя нас с Вами. Конечно, мне бы хотелось сейчас сделать всем назло, и чтоб Вы защитились, лучше всего досрочно – но как это сделать, я не представляю. Вы экономист по образованию и мало что смыслите в нашей специальности. Каких-то глубоких наработок, которыми я бы мог поделиться, вот как у некоторых моих коллег – у меня нет. Я бы мог, конечно, дать Вам проектировать какой-нибудь датчик – но вряд ли Вы с этим справитесь… Его откровенность мне понравилась: если бы он стал меня уверять, что всё замечательно и он просто мечтал работать со мной, меня бы это скорее покоробило. Тут же я поняла, что всё самое плохое уже сказано и опасаться больше нечего. - Ну что же… - кивнула я. – Продолжайте, а потом выскажусь я. - Да уж, давайте до конца. Программировать Вы, судя по всему, не умеете даже на языках высокого уровня – или же только что-то примитивное. Об Ассемблере и прочем, что наши студенты изучают, я уже молчу. Хотя… - видимо, он старался быть объективным до конца, - я знаю, что с математикой у Вас всё в порядке. Даже очень хорошо. Я вновь коротко кивнула, подтверждая, что всё верно. - У меня даже мелькали мысли, - задумчиво добавил он, - о том, чтобы подержать Вас у себя этот год, написать за него какой-то отчёт, а потом... ну, чтоб Вы вернулись на экономику. Я ответила, что мне некуда возвращаться. - Ну если так... - протянул он, - то что же, есть у Вас какие-то соображения по поводу того, чем будем заниматься? Я начала излагать ему суть той темы, которую мы начали обсуждать на "Станках" летом. Он прослушал внимательно, а затем подытожил: - Ну что же… на кандидатскую это может потянуть вполне, если развить, ну тут надо подумать, конечно… Кстати, такая тема позволит Вам применить и Ваши экономические знания, и математические навыки. Только вот… работать будете? - Буду! – решительно кивнула я. - Ну, тогда мы ещё поборемся, пожалуй! – его лицо просветлело. – Честно говоря, они вот сейчас смеются надо мной из-за Вас, но хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. - Поборемся! – обещала я. Так я стала его аспиранткой.       Валентина вновь подняла голову от дневника, продолжая рассеянно его листать. Что было дальше? Откровенно говоря, мало хорошего. Да, она бы желала сказать, что привязалась к Соколову и его коллегам, ушла с головой в новые для себя дела, увлеклась исследованиями, обо всём забыла и стала вполне довольна новой жизнью – жизнью преподавателя, аспиранта кафедры вычислительных систем и заводского конструктора... В бюро, особенно первое время, она, как могла, скрывала от коллег своё «экономическое» происхождение…       Как бы не так! Соколов, конечно, ей очень понравился – и как руководитель, и как человек. Пожалуй, она даже полюбила его, как было свойственно ей любить – искренне и со всей основательностью. Заводской коллектив оказался почти идеальным. Работы было столько, что вскоре пяти-шестичасовой сон стал правилом, а не исключением, а посиделки с друзьями перешли в разряд вещей непозволительной роскоши. Компьютер едва справлялся с закачанными файлами – их количество стремительно росло. Появились новые статьи – в аспирантском плане уже не хватало строчек для записи.       И при всём при этом… Тоска, страшная тоска по оставленному, по родной кафедре, вместе с обидой и непониманием грызла неотступно. Встречалось ли название кафедры в «Студенческом вестнике» - едва сдерживая слёзы, она отбрасывала газету и ходила добрых полдня угрюмая. Сталкивалась ли в коридоре с Фрайберг – здоровалась, а потом с силой сжимала зубы и отворачивалась. А уж если кому-то ненароком приходило в голову спросить, почему она решилась уйти на другую специальность…

25 января, 2007

      Мама сказала, что Фрайберг, поздравив её сегодня с именинами, отметила, что "Валя успокоилась" и что "ей это нравится".       Нет, Екатерина Леонидовна! Скорее завтра не взойдёт солнце и Волга потечёт вспять, чем я успокоюсь...       А ещё каждые - каждые! - сутки приходила ночь… О, те ночные часы! Если бы жизнь могла обойтись без них… Но они вновь приходили, и Валентина, вполне сдержанная и даже доброжелательная в РГАТА днём, вовсю показывала своё истинное лицо, крича среди глубокого сна в подушку: - Вы ещё узнаете, Вы ещё вспомните меня! Вы за всё заплатите! За всё!!! В дневнике об этом было мало - в самом деле, не писать же о каждом сне. Впрочем, Валентине всё же попалась на глаза одна из таких заметок (даты она даже не поставила). Я снова кричала, снова. Обычно я даже не помню об этих криках, что ночь за ночью будят мою мать. Иногда, правда, ей становится невыносимо слушать, она расталкивает меня, и я, проснувшись, рассказываю одно и то же: «Я во сне била Фрайберг». Честно, я могла бы и не рассказывать… Она и так слышит, кажется, как я беспрестанно повторяю название кафедры экономики и две неизменные фамилии: Фрайберг и Веригина. Впрочем, сегодняшний сон я, кажется, запомню надолго. Мне снилось, я на кафедре экономики, и обида настолько захлестнула меня, что я набросилась на Екатерину Леонидовну с кулаками. Макова, бывшая на кафедре, кинулась между нами и закрыла её собой. В ярости от того, что мне помешали, я швырнула в неё своё кольцо с трилистником, но оно, не долетев до неё, распалось на несколько кусков, словно было стеклянным, а не серебряным… Осколки упали на пол, я принялась их собирать, плача, что это мамин подарок, и я не могу его лишиться… Мария Сергеевна, опустившись на пол рядом со мной, подала мне недостающие части. Я зажала сломанное кольцо в руке – и, уронив голову ей на плечо, забылась… Затем всё стушевалось… Сон рассеялся…       Каков был выход? Уйти, чтоб "с глаз долой и с сердца вон"? Нет, не получалось. И дневник услужливо об этом напоминал. Да, на самом деле на кафедре экономики, как бы это ни было болезненно, она продолжала бывать.

25 марта, 2007

Очередной приступ, довольно сильный. Чтобы не упасть, подошла к Веригиной попросить лекарство – она отвела меня на кафедру, где сдала на попечение Маковой, а сама вскоре ушла. - Вам лучше, Валентина? Что-нибудь ещё нужно? – склонилась надо мной Мария Сергеевна, когда я попыталась подняться. - Нет, ничего, спасибо… я сейчас пойду. - Нет-нет, не торопитесь пока. Я пока позвоню, ладно? Я села, чувствуя себя неловко от её вопроса, и оперла голову на руки. Сзади – сначала лёгкий перестук тонких пальцев по клавишам телефона, потом заглушённые гудки, и, наконец, снова голос: - Добрый вечер, Екатерина Леонидовна! Как Вы? Разговор был весьма продолжителен. Вначале Макова подробнейшим образом рассказывала о кафедральных делах: перечисляла все подготовленные документы и отчёты, сообщала обо всех своих встречах и посетителях – на двух, которые требовали личной встречи с Фрайберг, она остановилась особо, передав все их просьбы и свои ответы, как будто не удовлетворившие их. Время от времени она замолкала (по-видимому, заведующая задавала ей какие-то уточняющие вопросы), а затем сообщала всё новые подробности. Судя по всему, Фрайберг вполне одобрила всё ею сделанное – в конце этой части разговора на лице Маковой появилась чуть смущённая, но всё же довольная улыбка, как у ребёнка, услышавшего похвалу матери или любимой нянюшки. Не прерывая беседы, Мария Сергеевна стала столь же подробно расспрашивать о пребывании Фрайберг в больнице. Какие процедуры ей делают, какие ещё намереваются, как она их переносит? И скоро ли вернётся? Точно, она ведь дважды в год ложится в больницу – ещё при нас так было! Екатерина Леонидовна, по-видимому, постаралась её успокоить и уже намерена была закончить разговор, как вдруг Макова задала ещё один вопрос: - А вот скажите – то, что я нашла у себя на столе – это от Вас? Той, видимо, не оставалось ничего иного, как подтвердить… - Да я сразу поняла… ну больше ведь просто некому… Екатерина Леонидовна, да зачем же? Кто я такая, чтоб принимать от Вас это… Нет, я очень благодарна Вам, но всё же… зачем… Это слишком… Я так и не поняла, что Макова обнаружила у себя на столе. Судя по её восклицаниям, в которых смешались восхищение и страх принять столь щедрый дар, вещь эта была не просто дорога, а драгоценна. Валентина вспомнила, что как-то при ней студенты говорили о необычном кулоне, который Макова стала часто надевать – кулоне с чёрным камнем в оправе из белого золота, сильно отличавшимся от остальных её украшений, простых и непритязательных. Кто знает, возможно, именно этот кулон и принесла ей когда-то Фрайберг из больницы…

14 мая, 2007

Снова была в методкабинете – в это раз вместе с Лидой, хотя обычно одна. Вообще нам обеим всегда там очень рады: методисты, особенно Лидия Александровна, расспрашивают о делах, предлагают книги (я много нашла полезного для диссертации), сообщают кафедральные новости. - Вы знаете, - сказала сегодня Лида, - я так хотела бы писать рецензии на дипломы. Я даже Бочкарёву сказала на выпускном, что буду оценивать все его работы. - Ну я тоже… в принципе не против, - заметила я вскользь. - Так и давайте, девочки! – воодушевившись, воскликнула Лидия Александровна. - Поговорите с Екатериной Леонидовной, попросите… Она всем ведает, она вам позволит, наверное. - Нет… нет… - я даже отшатнулась при этих словах. – Фрайберг я никогда просить не буду… - Так а как же без неё? Никак. Ведь она назначает. Поговори, а что? - Значит, писать не буду, только и всего… - вздохнула я («Да не больно-то и хотелось», - проскрипело в душе). Лида, видимо, стала размышлять над предложением…

21 мая, 2007

Не знаю, как Лида, но я считала разговор, который состоялся в методкабинете неделю назад, оконченным – и даже успела почти забыть о нём. Поэтому-то я очень сильно удивилась, когда сегодня Фарйберг сама пригласила меня пройти с ней на кафедру «поговорить». «Что такое вдруг?» - тревожно пронеслось в голове. - Мне тут сказали, что Вы очень желаете рецензировать дипломы… Ничего себе! Позаботились! Ясно, откуда ветер дует! Да ещё как сказали-то – по-Вашему, Лидия Александровна, «в принципе не против» и «очень хочу» - одинаковые понятия?! - Я в принципе не против, - только и смогла я повторить свои собственные слова. - Посмотрим, можно ли это устроить… Сейчас… какая у Вас должность на заводе? - Инженер, - и добавила, - а здесь, в институте… - Нет, нет, - перебила меня Фрайберг. – Рецензия должна быть внешней. Инженер, Вы говорите? Честно говоря, не очень… Вот если б «экономист» или «специалист экономического отдела»… Просто должно соответствовать… - Ну как есть, я понимаю, что не очень подходит, - пробормотала я, опять-таки считая разговор исчерпанным и шагая к двери. - Подождите! Вы ведь общаетесь с ребятами своей группы? Ну вот с той девочкой… Лидией? Вы ещё всё с ней ходили вместе в институте… У неё какая должность? - Сколько знаю, экономист. Она хотела их писать, кстати… Вот именно так: Лида «хотела», а я «была бы не против». - Тогда знаете как можно сделать… Приходите вместе на допуск, слышите? Пусть она оформляет на себя, ну а работы… поделите потом, писать тоже вместе можете… Ну, и деньги потом поделите, давно ведь друг друга знаете, не думаю, чтоб какие-то сложности возникли… Только так, если… - Спасибо. Мы поговорим… Подумаем с ней. В тот же вечер я позвонила Лиде, чтобы сообщить новость: её... ну, или нас... ждут на ближайшем допуске на защиту. Он, как я посмотрела на кафедре, запланирован на 24 мая. - Тебе это сама Фрайберг сказала? Ты к ней подходила, просила? - В том-то и дело, что нет – она сама меня вызвала и предложила нам это. - Надо же… Наверно, Лидия Александровна позаботилась… - Наверно… Ну как, идём? - Идём!

24 мая, 2007

Сегодня мы с Лидой, встретившись у завода, отправились в институт и взяли штук по пять работ, а также «памятку рецензента», заботливо приготовленную для нас в методкабинете. Дома закипела работа: мы долго обсуждали каждую оценку, примеривались к форме, сравнивали, переделывали, спорили, переживали, должно быть, больше самих дипломников. Валентина пролистнула страницу-две и задержалась на следующем отрывке.

27 мая, 2007

- Девочки, мне очень понравилось, как Вы оцениваете работы. Уж старайтесь так и дальше, - улыбаясь, сказала сегодня Фрайберг, встретив нас на лестнице. Лида расплылась в широкой, довольной улыбке. Я только слегка наклонила голову в знак благодарности. Лицо Валентины слегка передёрнулось. Вспоминалось, как буквально через неделю-две её (именно её, не Лидии, хотя официально рецензентом считалась она!) присутствие на допусках стало почти традиционным: - Валентина, зайдите в методкабинет, возьмите работу на проверку! У меня тут один студент жениться собрался. Я ему объясняла, правда, что защита – один раз в жизни, а жениться можно сколько угодно раз… Нет, не понимает. Ну так, не очень работа, конечно… За два дня напишете? - Конечно, Екатерина Леонидовна. Сейчас иду… - Валентина, в этот раз брать совсем некому – возьмите себе и Лиде побольше! - Как скажете, Екатерина Леонидовна… - Валентина, завтра непременно приходите – будут ещё должники! - Хорошо, приду обязательно…

15 июня, 2007

Я часто думаю о Фрайберг и всегда убеждаюсь, что мой уход всё же не сделал меня чужой. Она по-прежнему заботится о моих делах. Вот только слишком часто я не могу принять её заботу… - Валентина, скажите, а много Вы на заводе получаете? Я назвала ей сумму – примерно, даже немного завысив её. - Требуется специалист на «Рамоз», там больше будет, даже на испытательном сроке… Не хотите перейти? Там по Вашей специальности… Я помрачнела: согласиться на это предложение значило поставить на диссертации жирный крест, так как я лишалась заводских данных. Наконец я нашла, как мне показалось, достойный ответ: - К сожалению, я сама не могу, но поспрашиваю ребят из группы – вдруг кому приглянется место. - Ну… хорошо. Если что, данные у меня есть. Это предложение Фрайберг было... да, тоже далеко не единственным. Оставалось только усмехнуться: вскоре в своей прежней группе она даже стала пользоваться репутацией «работодателя» - ей уже специально стали звонить те, кто находился под угрозой увольнения или был безработным... Вале приходилось смущённо объяснять, что эти рекомендации – отнюдь не её заслуга, но если вдруг она узнает от Екатерины Леонидовны что-то стоящее, то, конечно же… а ещё лучше: "Может, вы сами как-нибудь попытаетесь узнать…" Валентина продолжала листать дневник, задерживаясь лишь изредка. Да, учебный год закончился и начался следующий.

3 октября, 2007

Приближается 5 октября – день рождения Фрайберг. Конечно, я теперь с другой кафедры, но… «Мне Вам писать, поверьте, даже странно…» - как-то сама собой появилась на открытке первая строка после традиционного «Уважаемая Екатерина Леонидовна!». «Почти стихи», - усмехнулась я себе. Но, как ни странно, через несколько минут раздумий слова полились сами собой, сложившись вот в какой текст: Мне Вам писать, поверьте, даже странно, Ведь в стихотворных строчках нет обмана: Так, обращаясь к Вам с улыбкой милой, Я никогда ещё не говорила. Так значит, силы есть не оглянуться, Мольбы не вспомнить давней – к Вам вернуться, А вспомнить только Ваш прекрасный праздник Среди хлопот бесчисленных и разных. Расскажет о несказанном, неспетом Звон в окна углового кабинета… А я пока желаю Вам здоровья И светлых дней, наполненных любовью, И в доме Вашем мира и уюта, Что мы порой не ценим почему-то – Наверное, и этого немало… И – счастья Вам ещё. Я всё сказала. - Скажи, Маша, - спросила я сегодня школьную подругу. – Это можно дарить? Ну, в смысле, нет здесь такого подтекста: «Поздравляю Вас, конечно, но жизнь-то Вы мне испортили!»? - Да нет ничего такого… ну грустно, конечно, но… нет. Я решилась. Я отдам ей это.

4 октября, 2007

Вечером я пришла в Академию. При мне была написанная вчера открытка, потом ещё рыбинская газета со стихами, в том числе «Тревожным взглядом…», возле которого я подписала «Маковой М. С., без кого эти строки никогда не были бы написаны», и небольшая записка следующего содержания: «Уважаемая Мария Сергеевна! Эта газета для Вас, а открытку я прошу Вас передать Екатерине Леонидовне, если сможете и сочтёте нужным. С неизменным уважением, Холодова В. В.» Всё было аккуратно сложено – так, чтобы текст ни в газете, ни на открытке не был виден. - Мария Сергеевна, можно Вам отдать?... – кинулась я ей наперерез в коридоре. - Что это? Это всё мне? - Нет, не всё. Здесь написано, - я подала ей записку, - кому и что. Она развернула её и стала читать прямо в коридоре. Мне показалось это неблагоразумным, но потом я решила, что нести её на кафедру и читать там, под взглядами коллег – было бы неблагоразумно вдвое. - До свидания, Мария Сергеевна, - поспешно произнесла я, уходя. - До свидания, - медленно отозвалась она, не отрывая глаз от клочка бумаги. Валентина так и не узнала, что сделала Макова с этой открыткой, но она точно знала: эта открытка не была последней. Каждый год 5 октября она тайком, то одним, то другим способом, проникала на кафедру, чтобы оставить на столе Фрайберг «наилучшие пожелания от учеников». Стихов, правда, больше не слагалось – видимо, ими уже всё было сказано. Догадывалась ли когда-то Екатерина Леонидовна, кто ей оставляет эти подарки? Неизвестно...