God, bless us everyone

Мне никогда не говорили, что я достаточно хорош в чем-то. Чем бы я ни увлекался — рисованием, пением или спортом, родители всегда говорили, что у меня нет таланта в этом, что я должен найти что-то еще. Но мои надежды стать художником или певцом разбивались, словно волны об утес. Когда я начал петь в хоре, мои родители отреагировали неоднозначно. Отец сказал, что с моим голосом мне петь только в отстойных барах, где все будут заняты выпивкой, а не слушанием моего писклявого голоса. Мама же сказала, что гордится мной и что надеется, что это поможет мне «излечиться». Меня почему-то не особо волновало, откуда Виктор узнал, что я умею петь, но это давало мне надежду на то, что я не безнадежен в этом. Виктор постоянно говорил, что у меня потрясающий голос. Конечно, это не было правдой, но это вдохновляло меня. Все наши репетиции длились пару часов каждый день, но это время проходило запредельно быстро. Будто бы я только что открыл дверь и положил свои вещи рядом с роялем, как уже настало время идти домой. Ребята из хора, чьи ряды пополнились не только мной, но и Дженной, которая все еще была немного подавлена чем-то. Но она говорила мне, что чувствует себя уже гораздо лучше и скоро станет прежней. Я не верил ей. Она не могла знать, когда ей станет лучше или когда она станет прежней, а уж тем более, как-то этим управлять. Я прекрасно понимал ее и то, что она чувствует. Особенно, если дело касается родителей, что, опять же лишь по ее словам, ни капли их не касалось. Знаете, мои родители часто злились на меня из-за моей меланхолии. Они говорили, что быть грустным — грех. Интересно, а заставлять меня чувствовать себя подавленным — не грех? После одной из репетиций, Виктор подозвал меня к себе и предложил зайти к нему на чашечку чая. Я с радостью согласился. Знаете, я — не мои родители, которые в каждом предложении ищут скрытые намеки. До этого я ни разу не был у него дома, поэтому был весьма взволнован. Но, как я понял позже, волноваться было совсем не нужно. Дома у него было тихо, не как у меня. Я ожидал увидеть тысячу икон и другие атрибуты обычного священника, но у него был обычный двухэтажный дом, с красивыми картинами, разными фотографиями. Обычно в таких домах другие обои, может он переклеивал их после прошлых жильцов, которые въехали в этот дом когда-то давно, как и мои родители? Я был уверен, что обои в моем доме старше, чем я. Очень интересный факт, да, я знаю. Мне нравилось представлять, как он облагораживал этот дом после прошлых жильцов. Это успокаивало меня и отвлекало от разных мыслей в голове. — Чувствуй себя, как дома, ладно? — Сказал Виктор, приглашая меня в гостиную. — Я принесу тебе чай? Я ответил ему кивком, и он ушел. Всего на несколько минут, но они показались мне ужасно долгими. Я присел на диван и заметил Виктора, выходящего из кухни. Полагаю, навык нести две кружки опасно-горячего чая, вместе с тарелкой, полностью наполненной печеньем, Виктор получил не в воскресной школе. — Я работал в баре четыре года. — Виктор ответил на мой немой вопрос. — Когда мне было шестнадцать, отец выгнал меня из дома и я был вынужден доказать ему, что смогу прожить хоть месяц сам. Знаешь, ему было все равно, куда я пойду работать, да хоть проституткой. Главным показателем для него была моя зарплата. — То есть, какое-то время ты жил на улице? — Переспросил я. — Жил бы, наверное, если бы мой напарник Хайми не приютил меня у себя. Оказывается, мы похожи в том, что наши отцы — настоящие козлы. Мой отец тоже грозился тем, что выгонит меня из дома, но мама не позволяет ему сделать это, и я очень благодарен ей за это. Мне было неловко спрашивать что-то еще о жизни Виктора, поэтому я принялся за свой чай. Но молчание продлилось недолго. Все же, я не смог справиться с собой и задал вопрос, который должен был оставить при себе. — Ты говорил, что к тебе приедут только отец и брат. А как же твоя мама? Виктор громко проглотил печенье, и запил его чаем. Неудобная тишина возникла между нами. Мне в этот же миг захотелось исчезнуть, заставить слова зайти обратно в свой рот, чтобы они не отдавались, будто эхом, по комнате. — Я знал, что когда-нибудь ты, или кто-нибудь другой, спросит меня об этом. — Виктор попытался сделать вид, что готов ко всем моим вопросам, касательно его жизни, но он не был готов, я уверен. — Моя мама умерла от рака, когда мне было тринадцать. Каждую ночь я думаю о том, что она оставила нас тогда, когда была нужна нам, как никогда, сильно. Все время я представлял, что думала она перед тем, как тело прекратило сопротивляться болезни, и душа покинула его навсегда. Думала ли она обо мне или моем брате? Может, она молилась за нас? Как бы то ни было, к сожалению, она не увидит детей моего брата, не обнимет отца за плечи, как всегда делала. — Мне очень жаль. — Я сочувственно посмотрел на Виктора и положил на его руку свою, чтобы хоть как-то поддержать. Он перевернул руку, и его ладонь оказалась под моей ладонью. Наши пальцы переплелись, образовывая замок, говорящий о том, что мы в безопасности. Мы сидели, неподвижно боясь напугать, друг друга. Но ничто не длится вечно, особенно если ваше имя Келлин Куинн. — Мне пора. — Я отпустил руку Виктора и резко поднялся с дивана, задев коленом кружку, еще недопитого чая, стоящего на кофейном столике. — Прости. Я уберу. Как только я наклонился, чтобы поднять кружку, я задел другую и почувствовал себя очень плохо. — Все в порядке, Келлин, не переживай. Виктор, который уже пару минут стоял и переминался с ноги на ногу, положил свою руку на мое плечо. Честно говоря, я запаниковал еще сильнее. — Мне пора. — Повторил я чуть более уверенно, но Виктор будто бы пытался меня задержать. Он притянул меня к себе, и я очутился в его объятиях. — Спасибо, что помогаешь мне. — Тихо произнес он. — Я не знаю, что делал бы, не встреть я тебя. Спасибо, что пришел. — Печенье было вкусным. — Выдавил я из себя и легонько оттолкнул его. Я выскочил из дома пастыря так стремительно быстро, будто увидел там мертвеца. Я был напуган, загнан в темный угол. Мне нужна была Дженна прямо здесь и сейчас, поэтому я не вышел на своей остановке, а проехал чуть дальше, чтобы пройти еще пару домов и увидеть ее. Трудно понять, а тем более объяснить, то, что я почувствовал в доме у Виктора. С одной стороны, я был спокоен, ведь знал, что он не сделает мне больно или еще что-то. А с другой, когда он взял меня за руку, я испугался. Испугался того, что влюблюсь в него, кажется. Это же происходит внезапно? Любовь красиво описана в книгах, поэтому мы, читатели, зачастую путаем любовь с другими чувствами. Что есть любовь? Некоторые говорят, что любовь это гулять под летним дождем, смеясь и не замечая никого вокруг. Другие, что любовь это мина замедленного действия. И, по моему мнению, здесь нет правых и неправых, ведь у каждого она своя. Самое смешное, что люди верили и продолжают верить в эту иллюзию, описанную в книгах. Любовь это не храбрый рыцарь, спасающий прекрасную принцессу. Любовь это не веселая музыка и вечное солнце. Любовь это порыв. Порыв, который возникает в нашей душе также быстро, как и исчезает. Что же остается после? Разбитые сердца, семьи, люди. Любовь, как лесной пожар, перекидывающийся на маленькие деревни и сжигающий все дотла, не оставляя ни кирпичика за собой. Вот, что такое, по моему мнению, любовь. Дженна открыла мне дверь. Ее волосы были влажными, а глаза раздраженными, будто от слез. Мы, молча, прошли в ее комнату, не обращая внимания на родителей, сидящих перед телевизором. — Ты плакала? — Спросил я у нее, когда она упала на свою кровать. — Малыш Келлин, я в огромной беспросветной заднице. — Ответила она, но я с трудом смог разобрать слова, так как ее лицо буквально утонула в мягком одеяле. — И я. — Я лег рядом с ней, и мы взялись за руки. Рассказывай — команда к действию. Я рассказал ей обо всем, что беспокоило меня. Дженна с интересом, иногда с сочувствием, иногда с иронией смотрела на меня и не перебивала, как было заведено у нас. — А знаешь, действительно, я не могла сложить это воедино до этого момента, но сейчас я поняла. — Поняла что? — Переспросил я, не понимая, к чему эта ее ехидная улыбка. — Ты этого точно не замечал, потому, что ты постоянно прячешь глаза от него. Но, клянусь тебе, он постоянно смотрит на тебя. Дженна захихикала. — Ой, ну это не смешно, особенно после тех переживаний, что я выложил тебе пару минут назад. — Я сделал вид, что обиделся, но через мгновение перестал дуться. — Теперь твоя очередь, дорогуша, рассказывай. Тишина поглотила нас с головой. Полагаю, я могу читать лекции на тему «как любой диалог обратить в неловкое молчание». Я обязательно добьюсь успеха в этом. Дженна тяжело набрала воздух в легкие и на несколько секунд закрыла глаза. — Я беременна.