Птичка

      Шесть лет назад отца убили на собственной коронации.       Он был невероятным человеком, обожаемым наследником, и всё царство с надеждой ждало того заветного дня.       Убийца буквально возник из ниоткуда. В чёрно-белых одеждах, с покрытым лицом и деревянным посохом. Он заклинанием призвал единственное магическое копье, которое пронзило аккурат в грудь лишь одного человека. Царя Менелая, успевшего прожить с новым статусом от силы минут пятнадцать.       Я помню, как веселье в зале сменилось криками, как этого волшебника пронзили несколько мечей с разных сторон — он не сопротивлялся. Помню, как белый платок с его лица на секунду приподнялся, и показалась широкая, во все зубы, улыбка.       И миг спустя его бескровное тело превратилось в деревянную куклу-неваляшку.       Никто не смог объяснить, что произошло. Не было ни одной улики и зацепки. Лишь дурные и беспочвенные предположения.       Ужасающий случай, попавший в историю. Сюжет множества трагедий. Ошеломительная новость, разлетевшаяся по всему миру.       Мне было всего одиннадцать. Трон унаследовал дядя, ничем не примечательный, бесхарактерный добрячок — а никто всерьёз и не думал, что ему что-то светит. Семья его жены Актинии, тем не менее, с упоением вцепилась в возможность превратить нового царя в марионетку, забрать абсолютную власть.       В первое время я, конечно, думала о царице и её семье, как о главных подозреваемых. Но, во-первых, они всегда поддерживали моего отца до смерти и находились в привилегированном положении, а во-вторых…       Помню, я, придя в себя после похорон, впервые спустилась в царскую усыпальницу почтить память отца. Только вот стоило подойти к его могиле, как я услышала женское рыдание, до того громкое и пропитанное скорбной болью, что у меня самой покатились слёзы.       Я ожидала увидеть какую угодно женщину, но не саму Актинию. Я спряталась в темноте склепа и, пока она шла назад, очень хорошо рассмотрела её красное, заплаканное лицо.       Может ли быть, что… Нет. Я запретила себе об этом думать. Всё равно больше не было смысла.       В любом случае… Единственная причина, по которой жизнь маленькой, осиротевшей принцессы ещё тогда не оборвалась, — генерал Никерат. Военачальник армии и преданный соратник моего отца, он заступился за меня, обеспечил поддержку, вынудил царя-дядюшку оставить за мной первенство наследования. Именно за мной, а не за своими дочерями-близняшками. Сыновей ни у кого из двоих братьев нет и не было.       Теперь же Никерат лежал прямо передо мной в закрытом гробу.       Рядом ещё один гроб — с его сыном.       Из холла самого богатого особняка в столице убрали всё роскошное убранство. Опустевшее пространство заполнили вазами с кипарисовыми ветвями — символы траура. Вместо солнечного света из широких окон — пасмурный полумрак, вместо приятных разговоров и доброго смеха — тишина, перебиваемая тихими всхлипами.       На пьедестале у гробов лежало множество цветов и букетов. Все влиятельные лица царства сегодня приходили в чёрных одеждах и отдавали почести усопшим: кто-то — из сухого приличия, не задерживаясь, а кто-то — с искренней скорбью. Рядом с цветами лежал ещё и отстриженный хвост золотистых волос — это возложила овдовевшая Аглая.       Я вместе с ней стояла в стороне у резной колонны. Несчастная женщина с теперь короткими волосами не плакала, но и не разговаривала. Она лишь наблюдала за похоронами мужа и сына остекленевшими глазами.       И мне, наверное, было бы легче положить цветочек и уйти также быстро, как дядя пару часов назад, не оставаясь дольше ни на минуту. Но я просто не могла. Совесть не позволяла, да и не только она, а что-то ещё более глубинное.       Я уже какой раз думала: это не смешно. Второй раз судьба выбивает землю из-под ног. За что она со мной так поступает?       Самые разные посетители подходили к нам и выражали соболезнования Аглае. Кто-то даже лично мне говорил слова в духе: «мы всегда с вами, ваше высочество».       Действительно ли это так? Встанем ли мы на ноги? Кому теперь отойдут все силы и войска Никерата?       Вместе с ним погиб ещё и его наследник Никий, славный, красивый и умный парень. Я всегда думала, что предложу ему жениться на мне, когда стану правительницей — в знак благодарности его семье и просто как достойному партнеру. Это казалось естественным.       Вот только, кажется, я теперь и сама не доживу до правления.       Сейчас идеальная возможность для фракции царицы нанести мне удар… но какой? Чего мне ожидать?       И главный вопрос: что же я смогу с этим сделать? Ничего — тут же маячил ответ.       Лишь ждать и надеяться на лучшее! Противное, тошнотворное бессилие, с которым ничего не поделаешь. Сколько бы я ни старалась, из кожи вон ни лезла, а всегда буду зависима от других людей. Люди эти, в свою очередь, имели свойство умирать.       Эта скорбь уже начинала душить. Становилось плохо. Попрощавшись с Аглаей и попросив держать меня в курсе всех новостей, я отбыла во дворец.       Выйдя на улицу, я мотнула головой и вдохнула свежий воздух. С серого, тяжёлого неба в любой момент мог хлынуть дождь, но он всё не начинался.       Действительно… ничего ещё не произошло. Почему же я так разнервничалась?..       С похорон прошло несколько дней. Не случилось чего-то из ряда вон выходящего.       Сегодняшнее утро — точнее, уже почти полдень — также ничего не предвещало. Позавтракали, а теперь грелись на том же самом месте, где выпивала рыжая волшебница.       — Интересно, какое он внутри, этот лабиринт? Какие там ловушки? — пролепетала я куда-то в небо. Подземелье было единственной отдушиной, разгоняющей тревогу.       — Снова о своих сказках с утра пораньше, Анна? — спросила Фаран.       — Это теперь не сказки, а реальность, сама знаешь.       Немного поразговаривала сама с собой на торанском под неодобрительный взгляд смотрительницы. В дань уважения учителю Такао и просто для того, что не забрасывать один из немногочисленных талантов. Хотя какое уважение? Мы столько дружили и общались, а он просто исчез, даже ничего не сказал.       Я не понимала. Что настолько важное произошло, что он даже не передал ободранную весточку? Не оставил записочку на подушке? Молча вернулся на родину! Всё, что имелось — абсолютно пустая бывшая комната и парочка свидетелей, видевших его на корабле по направлению в Табарун: с бордовыми татуировками на смуглой коже и волосами цвета, как какао-бобы, что привозят с его родины. Я-то думала, он мой сподвижник, а оно вот так вышло — без всякого предупреждения исчез!       Из уныния вывел шелест кустов. О, может, Лиэль?       — Ваше высочество!       Мою лёгкую улыбку резанул сначала мерзкий голос, а затем и вид надоедливого генерала.       Лицо у него на этот раз более серьёзное. Он пришёл с какими-то намерениями. Стало ещё неприятнее.       — Генерал… — нахмурилась.       — Мне нужно вам кое-что сказать.       — Может, не стоит?       Его лицо скривилось, как у трагика, он шагнул ближе. Я встала с травы, боевая стойка: идеальная осанка, расправленные плечи, надменный взгляд.       — Объясните, принцесса. Почему вы так ко мне относитесь?       — Принцесса? Что за фривольность. В вашем положении — только «ваше высочество»! — ого! Крайне редкое явление: недовольство Фаран, вызванное не мной.       — Ваше высочество, ответьте мне! — воскликнул генерал.       Сердце забилось от какой-то странной тревоги. Папа учил переводить весь страх и неуверенность в хмурые брови и холод взгляда — в контратаку:       — А что не так, генерал? С чего бы мне перед вами отчитываться?       Генерал раздражённо всплеснул руками:       — Ваше высочество, я не понимаю! — выпалил он на одном дыхании. — Вы так холодны! Всё, что я делаю — я делаю в вашу честь! Я готов пожертвовать всем ради вас! Но несмотря на это, вы… простите меня за такую дерзость, но вы относитесь ко мне, как к какому-то бесполезному оборванцу с улицы! Бежите от меня, как от страшной напасти… Чем я неугоден вашему высочеству? Что вообще с вами происходит, принцесса?       Ну… когда-то этот разговор должен был произойти, я полагаю. Не скрывая раздражения, я начала отвечать:       — С чего бы мне, господин, терпеть вашу компанию? Ни разу ваше общество мне не было радостно, мало того, огромное количество раз я давала это знать, но вы упорно продолжаете докучать мне! И это вы хотите назвать бесконечной преданностью, любовью, чем-то столь великим? Преследуете меня везде! Скажите мне, зачем? Зачем вам именно я? — с козырей. — У его величества есть две прекраснейших дочери, одна из которых прекрасно подойдет вам в качестве пассии, но почему вы мучаете именно меня? Попробуйте свои трюки с ними!       Генерал замолчал.       Я уже было расслабилась, как вдруг он опустился на одно колено передо мной и чувственно произнёс:       — Мне достаточно одного вашего быстрого взгляда, брошенного в мою сторону, чтобы сойти с ума. Ваш голос, ваша улыбка, ваша прекрасная фигура — всё в вас идеально, будто вылеплено лучшими мастерами Нирии. Когда я впервые увидел вас, ваше высочество, я сразу понял, что…       — Довольно! — грубо перебила я.       Казалось, ещё чуть-чуть, и от такой приторной, дешёвой лести выпадут зубы. Что за глупая ситуация…       — Нет, выслушайте меня! Возможно, в последний раз!       Последний?       — Я сразу понял, что вы моя судьба, никого, слышите, никого иного мне не нужно, кроме вас! Вы относитесь ко мне столь грубо и презрительно, но я всё равно люблю вас, ваше высочество! Прошу, дайте мне шанс! — не давая мне и слова вставить, мужчина всё продолжал. — Я иду покорять подземелье! Завтра утром меня здесь уже не будет. Если я выживу, если получу все сокровища подземелья вместе с силой джинна, то преподнесу их его величеству и попрошу в награду только одного — благословление на брак с вами! И вы, ваше высочество, уверяю, посмотрите на меня иначе!       Генерал уже наклонился и хотел поцеловать мою подрагивающую руку, но я резко убрала её из чужой ладони.       — Прин… — со всего размаху ударила по мужской щеке.       Генерал пошатнулся. Ошарашено посмотрел на меня. Я молнией метнулась из кустов. Фаран едва ли поспела за мной, но уже в коридоре сама обогнала и грубо схватила за запястье. Меня начало потряхивать. Боже, как горит ладонь!       Размеренный полуденный воздух покоев сотрясли неистовые крики Фаран:       — Что ты вообще натворила? Он сделал тебе предложение, а что ты?! Ты подняла руку! На мужчину, не просто на мужчину, а на генерала! А ну повернись ко мне! Живо!       И я повернулась, закричав в ответ:       — Да ты вообще себя слышишь? Предложение? Ты слышала, что сказал этот индюк? В награду! Чёрт побери, в награду! Я награда, Фаран! И ты ещё теперь возмущаешься?       — Какая разница, что он сказал? Когда ж ты осознаешь, что ты дочь бывшего царя, наследная принцесса? Что вы ваше высочество, а не дворовая девка! Тебе непозволительно даже хмуриться, а это… — няня судорожно выдохнула от возмущения. — Я слишком много тебе позволяю. Позволяла. Нет, это ты слишком много себе позволяешь!       — А что мне надо было делать? Стоять и слушать, как он грезит о мягком местечке на троне? Довольно кивать на это его «дождись меня, я приду и сделаю тебя своей наложницей»? Может, ещё и пожелать удачи?!       — Явно не бить его! Ещё и со всей одури! Нахальная девчонка!       От злости всё внутри вскипело:       — Фаран, сама себя услышь! Какого чёрта какой-то мелкий выскочка-генерал из рода нуворишей вдруг посмел в принципе сказать мне такое?! Ты что, не понимаешь, что происходит?! Даже это отребье поняло!       Няня громко фыркнула:       — Не думай об этом! Его величество вряд ли позволит вообще случиться такому браку!       — Наследница трона и воин-покоритель — и такой брак, по твоему, не благословят?       — Не думай об этом!       — Как не думать, скажи мне? Тут только два варианта: либо он умрет, либо я!       — Ты опять нелепо драматизируешь! — закатила глаза няня.       — И это всё, что ты можешь мне ответить? — я вперила в неё недовольный взгляд.       Она ненадолго замялась и уже без крика заворчала:       — Всё идет не всегда так, как ты хочешь! Надейся на первый свой вариант!       — Я не настолько его ненавижу, чтобы желать смерти!..       — Ну тогда поговори с дядей!       — Ах, да? А что ему сказать? «Дяденька, помоги, меня хочет взять замуж какой-то хмырь»?       — Почти! Сделай то, что у тебя получается лучше всего.       — И что же?       — Уязви.       — Да ну? — со злым неверием хмыкнула я.       — Оклевещи его, осуди, скажи, что он к тебе приставал, домогался…       — Да что ты такое говоришь?! — перебила я. — Ты только что упрекала меня в том, что я ударила его лицу, а теперь сама предлагаешь уничтожить ему жизнь ложью? Какая же ты двуличная! Да почему ты постоянно хочешь, чтобы я стала такой же?       Лицо только успокоившейся Фаран начало краснеть, как и моё, похоже:       — Ах, я двуличная? Да ты настолько наивная и зелёная, что даже осознать не можешь, где живешь! — взорвалась она. — Что ты мне только что сама сказала? «Либо он, либо я»! Какие ещё варианты ты можешь предложить, а?! Ты не бог, ты не титан, создающий и разрушающий материки, как тебе вздумается, да ты даже не королева, ты всего лишь ребенок когда-то великого человека, а всё то, что ты сейчас считаешь своим, — лишь остатки его славы и блеклая тень! Если бы не он, то ты бы сейчас никем не была!       — Определись уже, я ваше высочество или никто? — оскалилась я.       — Вы никто, ваше высочество! И никем не будете, пока ваш дядюшка не сложит по тем или иным причинам свои полномочия и они не будут переданы вам, именно вам, а не одной из двух его дочерей! — Фаран гневно затыкала в меня пальцем. — И всё, что вы сейчас можете делать — держаться за этот слабенький факт и выживать во дворце как слон среди кучи чёрных пешек на шахматной доске! Всё всегда может внезапно поменяться. Настал, похоже, первый момент в твоей жизни, когда именно тебе надо чем-то или кем-то пожертвовать для получения желаемого, — Фаран выдохнула, — а не пустить всё на самотёк, как и всегда!       Я снова отвернулась от Фаран и подошла к окну.       Я знала: всё, что она говорит — всё верно. Она не каракурт, конечно, но точно сенокосец, который уже больше пятнадцати лет наматывает все сети дворцовых интриг на свои лапы. Вот бы они, тоненькие, не поломались под таким весом!       Даже если она говорила правильные вещи, разумные, мне просто не хотелось вникать, обдумывать, соглашаться. Не сейчас. Надо успокоиться. К чёрту генерала. Ничего пока не произошло, он ещё даже из дворца не отбыл. Нужно отвлечься и заняться чем-то приятным.       Я не ответила ей, лишь позвала служанок, чтобы переодеться. Три девушки, испуганные криками, осторожно вошли в покои.       Легкий ветёр с моря приподнимал распущенные волосы и мой слишком короткий тренировочный хитон, но волноваться было не о чем — весь стадион от дворца отделяла густая листва высоких кустарников. Фаран сидела в их тени на верхней трибуне.       Я знаю, нет, вся Нирия знает: если тебе плохо душевно, то все эти банальные способы снять стресс, алкоголь, вкусная еда, азартные игры — всё это несравнимо с чувством, когда от изнеможения у тебя отваливаются ноги, лёгкие еле дышат, а светлый камень беговой дороги рябит в глазах.       Фаран резко, с громким звуком ставит песочные часы — сигнал! Как вне себя стартую. Всё недовольство и раздражение переходит в отталкивания стоп от земли, в движения бедер. Спокойный ветер с моря в шоке от такой дерзости, бьёт меня по лицу и рукам, вызывает слёзы. Палящее солнце — всё нипочем, одновременно хочется и не хочется бежать. Фу, круглый изгиб стадиона, но бег обучает важному — обогни все неприятности и снова живи гладко, ровно. Второй изгиб стадиона…       Душа радуется — вот уже красная линия старта, всё ближе, под стопой, уже сзади. Счастливая улыбка, громкое, на весь стадион «Стой!» от Фаран.       — Ого, ваше высочество, так держать, — сухо подметила она. — Пробежала больше круга за минуту. Сразу видно участницу Герей.       — Да-а-а… — на выдохе произнесла, села на трибуну и зажмурилась, пытаясь привести в норму дыхание. После небольшой ссоры остался осадок, с няней говорить слишком много не хотелось.       Гереи — женские бега. Я была там два года назад и заняла не такое уж плохое место, между прочим. Не первое, потому что в Нирии существовали крестьянки, у которых всегда было больше сил и мотивации. Ну ничего, я отдам должок на следующих играх через два года. Наверное. Небольшая неуверенность касаемо собственного будущего снова породила беспокойство, от которого я пыталась бежать.       Я улеглась на трибуну — всё равно тут только мы вдвоём. Листва дерева, с которого в сезон можно сорвать сладчайший гранат, укрывала глаза от солнца. Фаран села ближе и положила мои голые ноги на свои колени:       — Слушай…       — Как будто я тебя когда-то не слушала… — я открыла глаза, посмотрела исподлобья на няню.       — А что там с твоими кузинами?       — А с ними что-то не так?       — Я их видела вчера. Они весьма радостные. Как будто что-то случилось. Может, ты что-то знаешь?       И почему она говорит это именно сейчас? Пытается разбавить ощущения от прошедшей ссоры?       — Если бы я что-то знала, то сказала тебе, — бесхитростно ответила я.       — Ну, а ты как думаешь, что бы могло их так развеселить? Может, кому-то из них сделали предложение?       — Тогда мне очень жаль такого мужчину.       — Ну боже, что за манера? Я понимаю, что у них не очень хороший характер…       Не очень хороший? Ну-ну. Я усмехнулась:       — Они безмозглые, — ауч! Фаран больно шлёпнула по ноге.       — Хватит уже! Это твои сёстры, как-никак.       — А почему им ничего не мешает меня оскорблять? Напомнить, кто первый начал эту холодную войну? И, что самое приятное, когда?       — Ну тогда стань первой, кто её окончит. Войдешь в историю, как миролюбивая царица и мастер дипломатии, а не кровавый тиран в юбке.       — А при чём здесь юбка? — непонимающе моргнула я. — Я могу и без юбки быть тираном.       — Ну началось.       — Ну это опять ты начала. Поясняй.       — Ты слишком сильно придираешься к словам. Я же не всерьёз.       — Нет, я всё понимаю, но почему я не могу быть просто тираном? То есть я смогу быть только тираном в юбке? Я войду в историю под таким глупым словосочетанием, просто потому что все считают, что женщинам не свойственна жестокость? Они не могут быть хладнокровными убийцами и не будут творить террор? История знает столько обратных примеров…       — Пожалуйста, остановись, не выноси мозг, — нахмурилась Фаран.       — Тогда возьми эти слова обратно.       — Я беру свои слова обратно.       Небольшая пауза. Няня с закрытыми глазами и мой вздох. Всё же было бы в разы легче, родись я мужчиной.       — А раньше ты так легко не сдавалась, — подметила я.       — Раньше я учила тебя спорить.       — Ой, так ты поддалась глупой и неопытной? — усмехнулась.       Фаран глубоко вздохнула:       — Ну вот, опять… Если бы я сказала что-нибудь другое, ты всё равно расценила бы это как-то по-плохому. Любая похвала для тебя — это лесть, а любой укор — это просто попытка подорвать твою гордость. Ты сама считаешь, что в тебе нет ничего плохого, но и нет ничего идеального, и ты из-за таких перепадов самооценки бесконечно мучаешься.       Кажется, в очередной раз наш разговор зашёл куда-то не туда…       — Мучаюсь? Я?       — Твой перфекционизм тебя же изводит. Относись к себе проще.       — Я не извожусь. Да и как я могу относиться проще, Фаран? Я ведь лицо этой страны. Я в будущем займу трон Нирии, мне необходимо становиться лучше…       — Но сейчас от тебя никто ничего не требует.       — Я сама от себя это требую.       — Я и говорю, это твоя проблема.       — Не вижу в этом никакой проблемы. Как мы вообще перешли от Лидии с Линой к этой теме?       Фаран спокойно ответила:       — Они прекрасно и беззаботно живут, радуются компании сверстников, не строя вокруг себя вид умничек и не доказывая каждый день что-то кое-кому уже давно мёртвому.        Я закинула голову назад, посмотрела на лучи солнца, пробивающееся меж листьев, и замолчала, обдумывая странное замечание.       «Поверить не могу, оба моих сына не смогли подарить королевству крепких внуков. Зачем нам бесполезные девчонки?» — высказывание позапрошлого короля, так задевшее девятилетнюю меня. Я помнила узоры на ковре в тронном зале, в которые тогда уперла замыленный взгляд, а гнусный смешок дедушки даже сейчас слабо звенел в ушах.       Тогда всё негодование, вся обида спустя пару дней ночных истерик перетекли в возмущение и бешеное желание показать дедушке-маразматику, как сильно он ошибался в своём недалёком мнении. Но судьба пошутила: когда начались первые серьёзные занятия науками и атлетикой, великий король Нирии окончательно потерял разум от деменции. А затем она пошутила ещё, и не один раз…       Я прикрыла глаза и, выдохнув, сказала:       — Наверное, ты права.       — А? Ты даже спорить не будешь?       — Мы уже сегодня достаточно поспорили, — буркнула я. — И, эм… извини меня. Я… ну, это действительно было недопустимо, я осознаю. Но я не сдержалась. Столько тревог за последние дни накопилось, и вот, вылилось.       — Я понимаю, — слабо улыбнулась она. — Ты тоже меня извини, Аннет.       Мы шли обратно. Уже обогнули сад, как вдруг от одной из галерей донеслись тоненькие знакомые голоса.       Две завистливые дуры. Близняшки, что даже вместе взятые рядом не стояли со мной, не то что поодиночке. Не знаю, что за чёрт меня дернул, но находившись в заведомо уязвимом положении, — уставшая, нервная, распущенные волосы и не очень-то нарядный хитон — я всё равно к ним подошла.       Две мегеры в очередной непонятной цветовой гамме: неудачная краска на волосах и, что более странно, торжественный пурпур на одной из сестрёнок. С чего бы это вдруг? Стало не по себе.       Они сидели за столиком и о чём-то там болтали. Стоило мне подняться с травы на мраморную плитку, так сразу — два острых взгляда, две странных усмешки:       — А, снова трудилась без задних лап, звезда Герей?       — О, да… Тяжёло вам, наверное, дорогие сестры? Не суметь пробежать даже два круга без остановки? — усмешки слегка ослабли. Фаран за спиной довольно хмыкнула.       Когда им было нечем крыть, они проворачивали один и тот же трюк — ухмыляясь, смотрели друг на друга, как бы делая вид, что на самом деле тут сейчас три мозга, а не два.       — Да ладно вам, не отводите взгляды, — продолжила я, — все всё понимают, ничего постыдного.       — Странно, она совсем не злая, — вдруг сказала первая. — Кажется, ей ещё не сказали. Обрадуем, Лина?       — Конечно! — хлопнула вторая в ладоши.       — Что такое? Всё-таки решились пойти со мной на Гереи через два года? — старательно держа лицо, спросила я.       — Бедная, через два года…       — Как бы сказать… Может, учредишь их… там? Мы приедем побегать. Наверное!       Я с трудом, но сохранила вид, будто смотрела на протухший инжир. Никаких поднятий бровей, вздохов и фырканий, нужно было продолжать вгонять их в неловкое положение.       — Ну что ты такое говоришь, Лидия! Прояви почтение. Сама будущая королева джунглей стоит перед нами.       Сердце пропустило удар.       — Как же тебе повезло, Анна! Скоро снова встретишь своего учителя торанского.       — Да-да! Как его там, господин Какао? Ха-ха-ха! — заливистый смех двух стерв.       Я поняла, что к чему, но не очень хотелось в это верить. Взяла из своего арсенала самое противное и гнусное лицо, ехидно улыбнулась:       — Я смотрю, вы снова сменили образ. Хочу сказать, просто чудесно выглядите! Новая краска, да? Когда я стану королевой джунглей, а вы — королевами этих земель, позаботьтесь о том, чтобы этот прекрасный рыже-русый оттенок и пятнистый окрас заплесневелого хлеба стал главным модным трендом во всей Нирии! — не дав ничего ответить, я резко обернулась и ушла прочь.       Ну что ж, я уходила хотя бы не под смешки.       Королева джунглей.       Незаметно для себя сильно повысила темп ходьбы, как только скрылась от их кругозора. Фаран поспевала.       Королева джунглей.       В свои покои я уже вбежала.       — Фаран, к дяде. Срочно.       — А купальня?       — Плевать! Фаран, срочно!       Спустя пятнадцать минут мне открыли двери в тронный зал. Меня нарядили, в меня втерли много любимого персикового масла, меня впервые в дневное время напоили тем успокоительным отваром, что я пила почти каждое утро, точнее нет, я сама его заглотила. Мне хотелось бы верить, что все нервы беснуются зря, дядя, скажи…       Я знала весь его распорядок дня — в это время он принимал аудиенции. Конечно знала, это ведь должен был быть распорядок моего отца. Должен быть мой в будущем. Дядя мне улыбнулся, натянуто улыбнулась в ответ.       Ветер шевельнул гобелены. Солнце через резные окна в стенах освещало весь зал, эту проклятую ковровую дорожку с проклятыми узорами, этот проклятый трон, проклят ли человек, сидящий на нём, — сейчас узнаем.       — Господа, оставьте нас ненадолго, — упросила я сенаторов.       Все старики медленно — или так кажется? — вышли. Не осталось никакой поддержки и подножки, только два стражника около трона.       — Дядя, я прошу прощения за столь неожиданный визит. Меня кое-что интересует.       — Да, милая?       Мне кажется, или он смотрел весьма нервно?       — Не планируете ли вы поручить мне какую-либо миссию в Табаруне или другой стране?       Почему ты молчишь?       — Тебе уже сказали, да?       — Что сказали, дядя?       Он виновато посмотрел на меня, отвёл взгляд, замолчал. Хотя ему даже говорить не надо, я всё поняла.       — Анна, это правда.       — Что правда, дядя? Я не понимаю.       — Ты выходишь замуж за принца королевства Табарун.       Тишина.       — Почему, дядя?       — Т-ты же должна осознавать, что это выполнение долга перед страной… как принцесса… — он аж вжался в трон.       — Ваше величество, с чего бы я?       — Что за вопрос, солнце моё… Ты лучшая… представишь нашу страну в лучшем свете.       — Вы хотите сказать, что я перестаю быть наследницей престола?       Его лицо заблестело от пота.       — Н-нет, что ты! Как ты могла подумать о таком!       — Не говорите неправду, дядя.       Взгляд его круглых глаз начал бегать то по моему лицу, то по двери сзади, то по шлемам двух стражей.       — Тогда почему Лидия сегодня нарядилась в мой оттенок пурпурного, ваше величество? Символ моего статуса!       Он не ответил.       Не кричать. Не нервничать. Главное — успокоиться. Здесь наверняка просто что-то не так, да?       — Как вы посмели предать забвению последнюю волю моего отца и вашего брата?       — Отплытие состоится через месяц, — требовательно сказал он, вот только в голосе всё равно слышалась неуверенность.       Он снова замолчал. Я не сводила с него взгляд.       Меня только что лишили права на престол?       Меня только что насильно отправили в другую страну?       Меня превратили в разменную монету?       Это всё правда сейчас происходит?       — Слушай, солнце, ну это же… не смотри на меня так, ничего же страшного… — он встал с трона, — ты же понимаешь, что так будет лучше… Союз с Табаруном, он выведет нас на новый уровень. Всё будет хорошо. Этот принц, я слышал, он добрый, храбрый и владеет сосудом джинна. Тебе же нравились подземелья и джинны, да?.. Оу… Ну не молчи…       Я едва ли слышала и при этом слышала всё четко. Что за чувство? Будто это неправда, это не должно быть правдой, я будто и не здесь…       Он подошёл и положил руки на мои плечи. Почему я почти ничего не ощутила? Взяла и скинула чужие ладони.       — Ну ты иди… Успокойся, прими ванную. Приходи на ужин… — он неловко улыбнулся.       Это просто плохой сон. Очередной кошмар. Не только же про папу должны сниться кошмары, да? Я сейчас проснусь, Фаран погладит по лбу, подаст стакан с отваром… Но я перед закрытыми дверьми тронного зала. Щипнула кожу — ничего не произошло.       Ватные ноги понесли меня обратно. Ничего не дрогнуло на моём лице, но стоило мне лишь перешагнуть порог комнаты и заметить спину няни, коленки подкосились.       — О, и как всё прош… Ох, милая…       Ей же тоже надо рассказать, да?       Я попыталась что-то произнести, но горло ком сдавил и не дал. Получился какой-то жалкий, громкий всхлип.       Няня просто молча обняла меня.       — Фаран…       — Тихо. Ничего не говори. Выревись. Сначала выпусти наружу эмоции, потом расскажешь, — ровный голос в ухо.       Я повесилась на шею последнему дорогому мне человеку в этом дворце и сделала всё так, как она сказала.       Хотелось угомониться, успокоиться, поговорить с ней, но один за одним срывались судорожные вздохи, хотелось плакать сильнее. Всё плечо Фаран уже промокло, утёрла слёзы, мыльный взгляд упёрся в разбитую, жалкую, зарёванную девушку в зеркале, и мне самой от себя стало одновременно противно и грустно.       Почему я должна испытывать это? Почему? Почему так произошло? Что я не так сделала? Почему, Фаран? Почему, папа?..       — Твои слова… вещие… — я ненавидела слышать собственный голос таким тоненьким, срывающимся.       — Какие из? — усмехнулась мне в макушку.       — Дядя… Он… Меня…       Нет, я не хотела даже произносить это.       Почему я всё ещё не проснулась от этого кошмара?       — Про «королеву джунглей» оказалось правдой?       Я сжала няню в объятьях крепко, что есть силы, словно юнга, схватившийся за корабельную мачту во время шторма. В ответ ей мой тихий вопль:       — Да-а…       — Солнце моё.       — Почему, Фаран? Почему, объясни? На ком теперь страна? На этой дуре?       — Лучше подумай о том, что дальше.       А что дальше? Высылка в какую-то чужую страну? Насильно замуж? Ради союза, не заключённого без брака из-за провальной работы дипломатов? Ради союза чужой страны и страны, что меня бросила?       Ком в горле не дал это сказать.       — Аннет, может, так даже лучше?       Меня хватало лишь на активные покачивания головой.       — Никаких обязанностей ни перед кем… Просто тихая, размеренная жизнь в новой стране.       Прекрати.       — Не нужно брать ответственность за чужие жизни и судьбу всей страны в будущем…       Хватит.       — Просто наблюдать за этими дураками, сами посадившими себя в лужу… Ты же знаешь, нирийцы — это сильная нация, если народу не понравится правитель — его могут свергнуть…       — Замолчи!       Няня утихла. Щекой почувствовала, как уже её плечо дрогнуло, услышала прерывистый вздох. Теперь и она заплакала.       Я не знала, какую по счёту чашку отвара мне приготовила Фаран. К чёрту его. Такой противный вкус и совершенно никакого эффекта, кроме урчащего живота. За окном уже стемнело давно, няня попыталась заставить меня поужинать, но кусок в горло не лез. Зато истерика сменилась на бесконечную злость.       Мне так хотелось прийти сейчас к дяде, рассказать обо всех его плюсах и минусах в сравнении со старшим братом, назвать двухзначную цифру — количество половых партнеров его дочерей, показать на их примере, как вкуснее готовить его любимую жареную курочку. В то же время хотелось никогда больше не видеть их всех в своей жизни.       Фаран со звуком поставила декоративную коробочку с роскошными маслами и мылом. И вроде бы нужно идти купаться — то, что мне больше всего нравилось в ежедневном расписании, — но сейчас хотелось взять эту стекляшку с персиковым маслом, замахнуться и как запульнуть её в окно, чтобы где-нибудь на мраморной дорожке сада раздался приятный для ушей звук и чтобы утром служанки будили меня отборным матом, оттирая пахучую лужу. Но нет, я уважаю труд и старания ремесленника, что выжимал кучу персиков и кропотливо разделял сок и масло — всё ради этого мелкого флакончика! Его ведь обучали, он потратил кучу сил и гордится тем фактом, что его масло использует царская семья, крайне неразумно было бы просто поддаться ситуации и, не подумав, уничтожить такую работу, правда, дядя?       Боже… и о чём я только думаю?       Мы уже в купальне, в лучшем месте во всём дворце, после моей комнаты, конечно. Тут нет шанса кого-то встретить. Но сейчас было так жарко и неприятно в воде, которую я раньше считала еле тёплой и в которую просила добавить кипяток. Нет, сейчас хотелось окунуться в холодное море, а ещё лучше — в северный океан, где, по рассказам, плавают огромнейшие глыбы льда размерами с Нирийский архипелаг. Кажется, я сейчас вылезла почти сразу же, как только зашла в воду. Фаран посмотрела немного удивлённо. И она же шлепнула меня по рукам, когда я слишком сильно, до царапинок, протёрла кожу полотенцем.       Я не могла уснуть. Ну ещё бы.       Дрожащими руками в тусклом свете взяла листик, снова единственная свеча тускло осветила детские мечты. С мыльных глаз на помятую бумагу падали слёзы, оставляя мокрые пятна.       Я ненавижу плакать. Всем от слёз становится легче, но мне лишь хуже. Плачу в одиночестве — испытываю жалость к себе. Плачусь кому-то, то есть Фаран, а от этого гораздо тяжелее, гордость уязвлена, меня жалеют! Пытаются успокоить! Я не хочу плакать! Я, может, и хотела бы плакать только из-за подростковых перепадов настроения, обид на невыполненный каприз, из-за чего угодно, о чём я на следующее же утро забыла бы. Я не хочу проклинать свою жизнь при каждом всхлипе.       Я не хочу думать, за что. Я не хочу думать, почему именно мне выпадает все это.       Ой, дурочка, люди во всем мире страдают ещё сильнее, чем ты: кому-то прямо сейчас отрывают конечности, кого-то бьют плетью по спине, клеймят раскалённым железом, режут глотки. Но ты же у нас самая несчастная, нет горя глубже, чем у тебя. Бывает и хуже. Но почему меня должна успокаивать только подобная мысль?        И я бы сама уже давно забыла про всё плохое. Про убийство отца прямо перед глазами. Тяжело, но я смирилась бы. Жила бы дальше спокойно, улыбаясь каждому дню и лишь иногда ощущая зуд ран на душе. Если бы только они не гноились.       Если бы мне это не снилось. Постоянно.       Я не могу забыть.       Каждую ночь закрываю глаза и молюсь, лишь бы снова не приснился кошмар.       В конце он умирает. Всегда. Так или иначе. Сгорает, хрипит от крови, ломает череп, шею, позвоночник. Всё может быть прекрасно, праздник, чаепитие, просто завтрак — миг — всё происходит, несчастный случай, убийство. Передо мной труп отца — миг — уже вижу потолок своих покоев, нарисованных на нём мальчишек… И мой крик слышится уже не во сне. Я просыпаюсь и будто бы умираю вместе с ним.       И в конце он на меня всегда смотрит также, как и тогда…       Он не хочет, чтобы я видела. Просит отвернуться, не теряться. А иногда он даже и произносит то, что почти успел тогда сказать.       Аннет, просто живи.       Я пытаюсь, папа, я пытаюсь, я честно пытаюсь! Но я не могу! Я уже не могу это терпеть!..       Каждый раз, когда я пытаюсь радоваться, у меня в голове снова всё это, застрявшее в памяти лучше собственного имени. Снова мои трясущиеся руки на твоём трупе, собственный истошный крик. И я снова бьюсь в рыданиях.       Я бы давно уже отправилась к тебе в поток Рух любым способом, но я никак не могу забыть и эти твои последние слова.       Я просто чего-то ждала. И не выполняла ничего, ни твою последнюю волю, ни свои желания умереть почти каждое утро.       Но я всё равно считала, что я сильная. Что любой бы сдался. Меня утешала мысль, что я стану прекрасной правительницей, и я старалась, училась, хотя ты даже этого не просил. Я думала, что так буду хоть немного счастливее. Но теперь я понимаю, почему Фаран так хотела, чтобы я остановилась.       У меня отняли даже это.       Что мне теперь делать, папа?       Наверняка жизнь всё сполна воздаст. На такое количество плохого в будущем судьба подарит такое же количество счастья и радости, да? Правда же?..       А это ведь моя единственная надежда. Ещё сильнее сдавило горло.       И что дальше? Что теперь со мной будет?       Мне просто поддаться течению… или начать барахтаться?       Взгляд зацепился за лист бумаги, вставший дыбом от влаги. Слово «путеводитель».       Может, сбежать?       Воплотить свои детские мечты в реальность.       Уйти. Уплыть из страны. Стать никем. Никаких титулов, денег, переживаний о репутации, только я и моя гордость, свобода, один на один с целым миром.       Написать на этом листе всё, что я хотела бы.       Меня затрясло. Грусть как рукой сняло. И теперь накатило такое странное чувство, что-то между волнением и азартом вперемешку с диким страхом, сердце забилось где-то в горле, не давало нормально, ровно задышать.       Да. Я хочу сбежать. У меня теперь нет ни одной причины не попытаться. Нет, даже не так.       Я сбегу.       Долго не могла заснуть, ворочалась в кровати. В итоге уже просто потеряла сознание от усталости. Я прикрыла глаза на две секунды, открываю, а уже светло и меня трясёт Фаран.       Не хотелось вставать. Я будто и не спала вообще.       — Милая, обед уже через полчаса!       — И что? — сонливо промычала.       Фаран как-то долго молчит.       — Я знаю, тебе тяжело, но… Я тебя очень прошу. Сходи в трапезную. Ты же у меня гордая девочка, да? Покажи им, что ты всё та же, нахально улыбнись, всем своим видом покажи, что тебя это не тронуло.       Промолчала, просто потому что спросонья долго обдумывала её слова. Она истолковала это как-то по-своему:       — Я пойму, если ты откажешься…       — Нет, я пойду…       — Что? Правда? — удивилась она.       Я всё-таки встала. И впервые за несколько лет улыбнулась утру.       Фаран округлила глаза.       — Аннет, всё в порядке?       — Всё чудесно, Фаран.       Брови няни подпрыгнули:       — Чудесно?       Чёрт! Точно! Я же должна быть в отчаянии, да-да. Фаран может не так понять. Надо исправить ситуацию, срочно!       — Да. Ты права, надо испортить им жизнь за этот месяц!       Фаран даже после этих слов не особо доверчиво взглянула. Ладно, неважно…       В трапезной, кажется, что-то очень сильно бурлило, но при моём появлении все утихли. Только король очень нежно, с облегчением посмотрел. Прошла на своё место. Две рыжие скотинки усмехнулись.       Во всём этом образе жизни высшего света есть вещь, которую я больше всего любила. Игра на публику. Это не особо сложное и невероятное умение выглядеть так, как тебе надо и своим поведением, словами менять образы моментально. Умение держать осанку и лицо, даже когда тебе очень плохо, чтобы все думали, что у тебя не случалась истерика с утра. Умение сутулиться, опускать плечи и брови, чтобы все думали, что тебя кто-то обидел, и искали причину твоей грусти.       Вот я сейчас мило улыбалась всем подряд, и эти все думали, что у меня случилось что-то очень приятное.       До начала трапезы ещё оставалось время. Нарочито громко, чтобы все рядом слышали, обратилась к сёстрам:       — Добрый день! Как провели утро?       Двоица потерялась от неожиданной доброжелательности, но через несколько мгновений фальшиво улыбнулась и влилась небольшой фарс. Ха, неопытные.       — Добрый день. Просто прекрасно, пили чай, встретились с друзьями. А ты как?       — Тоже замечательно! Позанималась торанским языком, решила пару геометрических примеров и прочитала около восьмидесяти страниц «Пира», — я сильно повысила голос, нарочито привлекая внимание публики. — Какая же ты сегодня красивая, Лидия! Этот образ… Светлый пурпур в сочетании с… такой… оригинальной прической выглядит просто чудесно!       Я издевательски усмехнулась, но изящно прикрыла рот рукой. Если кто-то до этого шептался, то теперь уже все замолчали, уставившись на Лидию и её неудачно покрашенные волосы. Вся трапезная впала в гробовую тишину. Перехваленная вся зарделась от стыда, попыталась улыбнуться и что-то ответить:       — Ах… Эм… Спа…       — Всем приятного аппетита! — громко перебила я, усаживаясь за свое место. Больше за обед в сторону сестер не поворачивалась.       Почти каждый в трапезной исподлобья поглядывал на меня, но стоило встретиться взглядами, как чужие глаза испуганно опускались в тарелку. Ах, какая к черту репутация? Зачем я её так берегла? Можно ведь было всегда так себя вести! Кто бы мне хоть слово сказал? Сердце ощутимо билось от волнения, но боже, как хорошо…       Солнце нещадно палило голову и слепило глаза. Мы снова в саду. Я прогуливалась, разрабатывая в голове план. На самом деле, всё очень сложно.       Уйти надо абсолютно незамеченной. Из Нирии все пути только морские. А если меня начнут искать? Это же проще простого — опросить весь экипаж корабля. Все вспомнят даже длину моих волос, если показать им несколько золотых монет. Мы так с лёгкостью вычислили Такао.       Сесть на корабль в дальние страны вроде Бальбада? А если этот корабль нагонит какая-нибудь лёгонькая ладья? Ну, увидят, что принцесса пропала, начнут рыть по всей суше и водам Нирии, достанут все корабли, ушедшие с утра в море. Почему нет?       Где-то переждать в пределах страны, пока жара не утихнет? А сколько ждать-то? И чего ждать? Листовки развесят, за баснословную награду, опять же, моё лицо все запомнят и вспомнят…       Я начала нервно перебирать пальцы. Посмотрела на няню, сидящую на скамейке и мирно вышивающую. А ведь на этой же скамейке всего неделю назад пила вино одна рыжая. Везёт ей. Свободная.        — Какой ужас. Хорошо, что я тут не живу.       Вот бы попросить добрую и мудрую волшебницу, как в сказках, забрать меня с собой. Я бы даже всерьёз подошла, сказала бы томно: «забери меня отсюда». Нет, правда. Но она ушла с другой группой наемников немного раньше, чем генерал. Я уточняла у военных из тех казарм. Покори там подземелье и забери меня, ладно, Лиэль?       О… Нет.       Стой…       Мне самой же стало плохо от мысли, пришедшей в дурную голову.       Но какие ещё варианты могут быть? Это же просто лучший. Ну не то чтобы лучший… Я бы сказала, единственный. Уйти в подземелье самой, просто чтобы затеряться, уйти от поисков.       Сама же нервно усмехнулась. Вот это да…       Но время в подземелье течёт же медленнее, чем в реальном мире, да? Синдбад пропал на несколько месяцев во время покорения своего самого первого лабиринта… судя по его рукописным рассказам. Так и если я пропаду? След угаснет, я, ну предположим, хотя бы выживу, возьму из сокровищницы пару десятков монет… Тихо уплыву из страны, ещё и стартовый капитал будет. Издательства за бесплатно издавать мой пока что безымянный путеводитель не будут ведь!       Странно… вроде вполне реализуемо, но почему у меня ощущение, будто это даже звучит как-то сказочно?       Ну и чёрт с ним. Может быть, я там умру. Но лучше уж умереть, хотя бы попытавшись, чем продолжать так жить.       Фаран сказала бы, что я опять драматизирую. О, она нервно взглянула на меня.       Время к ночи. Я вроде готова выполнять сумбурный план и брать жизнь в свои руки, но мысли путались. Выполнять надо прямо сейчас. Этой ночью. Я потом не осмелюсь.       План, вообще-то, довольно прост: убежать прямо перед рассветом из дворца в порт, найти там любую лодку, сунуть в качестве платы какую-нибудь драгоценность и доплыть до Иро… Где-то шесть часов пути на маленьком челноке — и я в подземелье.       Фаран расстилала новое постельное белье на кровати, но мне сейчас будет не до сна: я снова перечисляла в голове все те вещи, что нужно с собой взять. Одежду, самую легкую, какой-нибудь хитон и ещё один хитон на запас — вдруг холодно станет, да и в широкой ткани спать можно. Хитро спрятанный полдник, которого хватит, наверное, на пару раз, несколько драгоценных украшений для обменов, папин перстень на среднем пальце, мамин стилет…       Я не знаю, каким человеком была моя мать, — она ушла из жизни почти сразу после моего рождения. Мне не особо рассказывали, но тот факт, что в наследство от неё остался не какой-нибудь красивенький кулон, не колечко, не платочек с вышивкой, а смертоносный острый кинжал, сам по себе интересен. Эта женщина, наверное, была прекрасной пассией для моего отца.       Но вот что меня действительно беспокоило, так это судьба женщины, что сейчас передо мной меняла наволочки. Той, что заменила мне почившую мать.       А что с ней будет? Накажут ли её за мое исчезновение? Изгонят из дворца? Да, вероятно, но обойдутся ли только этим? Она умная женщина и не пропадёт, так ведь? И вообще, будет ли она скучать, если я уйду?       Что за глупый вопрос. Будет, конечно.       Я думала, у меня нет причин сомневаться, оставаться, как-то грустить из-за собственных будущих поступков. Но вот одна.       Фаран уже закончила шелестеть тканью и грустно посмотрела на меня. Она уселась рядом со мной на диванчик и прижала к себе:       — Ну вот, опять плачешь.       — А… Да…       — Знаешь что. Да пошли они все к чёрту. Это даже к лучшему. Никто в этой стране не достоин моей маленькой царевны.       Это, наверное, должно было успокоить, да? Но почему я заплакала сильнее?       Крепко обняла её. В последний раз. Я легла в кровать, Фаран поцеловала в лоб, как в детстве, укрыла одеялом и пожелала сладких снов.       — Спасибо, — за всё, я бы хотела добавить. Но няня довольно умная, раскусит.       Хотелось немного поспать на свежих простынях, но я ведь засну и проснусь уже утром, а мне нельзя! Нужно оказаться в порту с первыми лучами рассвета. Позволять себе начинать день, когда солнце в зените — непозволительная роскошь знати.       Что я обычно делала, когда мучила бессонница, ну да, доставала лист и просто на него пялилась. Даже звучит жалко. Но я только что нашла ему применение. Открыла чернильницу, макнула перо, под тусклым светом свечи наконец-то этот лист испачкала.       Не знаю, сколько времени ушло, но, думаю, достаточно.       Я уже сшила сумку из наволочки, точнее, попыталась: в полутьме получился лишь мешок с длинным шнурком. Но в этом мешке уже всё, что нужно, лежало. Иголку с ниткой тоже взять с собой надо. На всякий.       Надеюсь, моё лицо измученное и с достаточно большими кругами под глазами. Главное, чтобы никто точно не понял, что до этого дня у меня была прекрасная и беззаботная жизнь. Ну, материально. На шнурок, опоясывающий хитон на талии, я очень нелепо привязала сбоку стилет с ножнами, но главное, что крепко. Укуталась в тёмно-зелёный хорошенький плащ с капюшоном, который Фаран в непогоду накидывала мне на плечи.       Пора.       Да, пора.       Папа, пожалуйста, оберегай меня.       Дворец Нирии был обнесен высоким забором по периметру. Его, однако, внутренние дворы, сады и дальние коридоры никому не были интересны, и дозоры ходили довольно халатно. Почти не было риска быть пойманной: я выбрала путь с огромным крюком, по которому даже в дневное время и души не встретится, через стадион и небольшую рощицу. Но почему же руки всё равно так дрожат? Лишь бы мешок не выронить…       Я выглядывала за каждой колонной, каждым деревцем, вдруг кто-то всё-таки не спит! Заметит! Добралась до дыры в мраморном заборе и спокойно перелезла. Сквозь темную рощу бежала, как сумасшедшая, — оуч! — одна ветка кустарника рассекла кожу ноги. Почему я вообще бегу?       Голая земля под сандалиями сменилась на плитку центральных улиц. Небо над головой уже понемногу светлело, переливаясь из иссиня-черного в лиловое. Это так странно — бродить по самым многолюдным дорогам столицы, но не встретить никого, кроме полусонных стражников, отшельников и пьяниц около стен домов. К счастью, им всем на меня было всё равно… Так приятно видеть эти мраморные, белокаменные монолиты, в предрассветной тьме — при свете солнца на них невозможно взглянуть без головокружения.       И мне почему-то стало так спокойно от этого вида: от спящего города, угасающих звёзд в стороне дворца и разгорающегося неба вдали, над морской гладью. Чтобы с тёмного ничего в пёстрое небо — такой рассвет я встречала впервые в жизни.       Не в последний раз же?       Тревога в сердце заглушалась стуком мощёной тропы под подошвой, ещё поворот по переулкам подальше от просыпающегося и светлеющего города — и вот оно, море. В нём уже куча рыбацких лодок. Я судорожно высматривала ещё не отплывшие… о, вон! Боже мой, как далеко!       Мужчина с оголённым торсом, что-то делавший с верёвками в крепкой, длинной лодке, уставился на меня, прилетевшую:       — Дочка, отдышись, — улыбнулся мне.       Когда лёгкие уже перестало сильно жечь, я подняла голову, вежливо, но уверенно сказала:       — Здравствуйте! Отвезите… пожалуйста… на остров Иро.       — Ха-ха, еще одна в лабиринт? Но тебе не повезло, сегодня я не собираюсь никого возить, лишь немного порыбачу около… — он заткнулся и вытаращил глаза, когда я достала из мешочка жемчужное ожерелье и протянула ему.       — Пожалуйста, — сделала я милое личико.       Он медленно, но всё же взял драгоценность из моих рук. Повертел, рассмотрел. И как же я, наверное, широко заулыбалась, когда он молча протянул ладонь, помогая сесть в лодку.                            Полуденное солнце испепеляло, нагревало и без того тёплый ветер, освещало и без того ослепляющий мрамор колонн и крыш. Фаран прищурила глаза и побыстрее зашагала в здание покоев, стараясь не обращать внимание на боль в висках. В последнее время голова у женщины раскалывалась.       Няня зашла в комнату своей воспитанницы, глаза обрадовались полумраку, но его необходимо было развеять. Она не услышала шуршания с кровати, а значит, принцесса спала без кошмаров. Фаран не хотелось её будить, но мало ли чего ей хотелось? Она отодвинула шторы нарочито громко.       — Милая, доброе утро, пора вставать! Хотя какое утро… — няня с добродушной улыбкой развернулась и тут же поменялась в лице.       В комнате никого не было.       Только свёрнутый лист на подушке.       Она медленно, дрожащими руками раскрыла послание.       Доброе утро, Фаран.       Думаю, ты сейчас, м-м-м, немного взволнована, если сказать мягко. Я не очень хочу, чтобы ты переживала, так что оставила эту записку. Сожги её потом, закопай, я не хочу, чтобы у тебя были проблемы.       Переверни лист. Видишь там слово «путеводитель»? Знаешь, твоя подопечная — немного странная девочка: она, бывает, ночью снова зажжёт твою свечу, сядет за стол перед этим листиком и будет грезить о том, как однажды заполнит его удивительными рассказами про приключения, такими, что переплюнет в сто раз «Приключения Синдбада». А потом она снова обретёт здравомыслие, вспомнит про своё место в этой жизни и со слезами на глазах завернётся в одеяло.       Да, я решила сбежать. Если я, пока ты читаешь это письмо, всё-таки сижу в чьей-то лодочке и грущу, то моя единственная причина для уныния — это ты.       Фаран, прости меня, но я не могу находиться в стенах этого дворца. Мне действительно стыдно только лишь перед тобой… Нормально ли это? Не должно ли мне быть стыдно, в первую очередь, перед страной за такой поступок? Сейчас мне очень хорошо вспоминаются твои вчерашние слова: нужно чем-то пожертвовать, чтобы получить то, что хочешь. Единственное, чем я сейчас жертвую, — это тобой. И это мучает. Единственная мысль — лишь бы у тебя не было проблем.       Пожалуйста, обратись к Аглае. Я уверена, что она поможет. Со мной всё будет хорошо в любом случае. Я обещаю, Фаран. Не думай о том, жива я или не жива, я просто хочу, чтобы ты знала, что я счастлива. Даже сейчас, пока пишу это письмо, я счастлива от одной лишь мысли о том, что смогу свободно пожить. Если у меня когда-нибудь будет возможность побывать в Нирии, то я обязательно тебя навещу.       Надеюсь, ты поймёшь и простишь меня.       С любовью,       твоя Аннет.