Подожди до рассвета

      Я был уверен, что восстановить пекарню на старом месте мне не позволят. Президент лично позвонила мне и все объяснила: необходимо проделать большую работу, на которую сейчас у Панема просто не было сил и ресурса. — Я понимаю тебя, Пит, — она кашлянула, прочищая горло. — Я тоже потеряла мужа в Революции, и мне бы очень хотелось восстановить больницу, в которой он трудился, хотя бы в дань уважения… Но сейчас мы не можем себе этого позволить… Извини.       Я попрощался с ней и какое-то время сидел, уставившись в стену. Почему Деревню, место, где меня ничего не держало, капитолийские бомбардировщики оставили невредимой, а Город и Шлак сровняли с землей? Я немного лукавил, заставляя себя думать, что меня на этом месте ничего не интересует — тогда бы я мог выбрать любой из новых домов в центральной части дистрикта, но я вернулся именно сюда. Потому что здесь Китнисс.       Вернулся я только вчера, спустился на перрон, подарив цветы проводнице, но складывалось впечатление, что дома я нахожусь уже как минимум несколько недель. Затхлость комнат быстро выветрилась и улетучилась, за несколько часов, а вчерашние кулинарные эксперименты на кухне, наполнили дом уютными ароматами корицы и мяты. Да и усталость давала о себе знать… Спал ночью я плохо, результатом чего стали огромные мешки под глазами. Всю ночь ветер трепал ставни на оконной раме, не давая сну надолго задержаться.       Занять себя было чем-то нужно, поэтому, недолго думая, я собрал в рюкзак свой скромный обед и, поразмыслив, в боковой карман засунул блокнот с карандашами. Карандаши мне когда-то дарила Порция. Я подарком так и не воспользовался, предпочитая ему краски. Кладу сверху точилку для карандашей и, накинув на плечи теплую кофту, спускаюсь по ступенькам крыльца.       Идей, куда пойти, нет и в помине, поэтому отправляюсь бродить по городу. Новые дома будто хвастаются своими разноцветными крышами, пустые окна подмигивают, приветствуя. Вглубь города не захожу — я пока не готов встретиться с руинами, которые когда-то были моим домом. Людей на улицах почти нет, но те, кого я встречаю, останавливают меня. Большинство жмет руки, женщины обнимают. Трое пригласили на этой неделе на ужин, я не отказываюсь, обещаю заглянуть, хотя уверен, что вечером снова запрусь в доме, не смея высунуть носа дальше своей комнаты. Одиночество меня вполне устраивает. В голове я составляю график, когда буду посещать Хеймитча, приносить ему хлеб про запас.       Возле фонтана в центре города встречаю своего одноклассника. Рик совсем не вырос, такое ощущение, что время идет мимо него. Хочется пошутить на тему того, не проспал ли он всю революцию, но понимаю, что шутка будет неуместна: это черный юмор; люди, потерявшие близких, его не поймут. Поэтому просто улыбаюсь, обнимая приятеля. Он рассказывает о том, что в Тринадцатом познакомился с Мартой и скоро у них в семье пополнение. Старое, как книги в шкафу отца, воспоминание всплывает в моей голове: я опускаю руку на живот Китнисс, наклоняюсь к самому ее уху и говорю о том, что она обязательно будет хорошей матерью. Я понимаю, что беременность была обманом, как и наша история — фикцией. Но мысль о том, что ее интересное положение могло бы быть реальностью, а ещё больше мысли о том, каким образом она могла бы очутиться в этом положении, захватывают меня не вовремя. Пытаюсь выветрить эти мысли из головы, легонько трясу головой. — Всё хорошо? — Рик трогает мое плечо. — Голова болит, — зачем-то вру, хотя это и необязательно.       В последнее время я стал ловить себя на мысли, что многое приписываю к историям, сочиняю. Ложь может не менять основного смысла, но добавляет оригинальности сюжету. Эта особенность меня пугает: я с детства знал, что маленькая ложь — сочинительство, как говорил отец, — рождает большую — клевету. Это слово часто употребляла мама, в любом случае, не смотря на то, что часто оно было неуместно. Помню, кто-то пустил слух о том, что мы продаем залежавшиеся булочки, выдавая их за свежую выпечку. Тогда я слышал это слово чуть ли не каждые полчаса, стоило колокольчику оповестить нас о новом посетителе.       Дорога сворачивает в сторону Шлака, заставляя мое сердце биться быстрее: я помню эту дорогу, как свои пять пальцев. Сколько раз я провожал Китнисс из школы этим путем. Правда, она об этом не знала…       Дальше сворачиваю на узкую тропинку, которая, кажется, никогда не зарастет. Сейчас это кажется смешным: дорожка ведет прямо к месту, где когда-то находился забор, но миротворцы никогда не ставили тут охрану и даже не патрулировали это место. Иногда пускали ток по проводам, опутывающим балки, для «профилактики», как всегда говорили братья, но я никогда не слышал, чтобы кого-то наказали за прогулки в лесу. По крайней мере, до смены главы миротворцев, когда пострадал Гейл. Народ сам боялся проявлять активность — охотиться, или просто гулять в лесу. Боялись все, кроме семей Эвердин и Хоторн. В школе тоже все знали, что если Китнисс и Гейл не явились к первому уроку, значит, в большинстве семей сегодня будет мясное рагу, а кому-нибудь перепадут и ягоды. Их ценили за это. Я же никогда ничем особым не отличался, был забавным, но не более. Я им завидовал, а больше завидовал Гейлу - он мог проводить с Китнисс сколько угодно времени, мог с ней разговаривать...       Рюкзак тянет плечи, а может и усталость давит, поэтому ищу место для привала. Деревья мелькают передо мной, в глазах темнеет, когда я выхожу на опушку. Цветы уже давно отошли, бабочки не летают тем более — конец августа, как-никак. Миную поляну, когда замечаю между деревьями ветхую избушку. Ветер треплет дверь из стороны в сторону, от чего та противно скрипит. Крыльца здание не предусматривает, поэтому ступаю на высокий порог, помогаю себе забраться, хватаясь за ручку двери. Внутри пахнет сыростью и лесом. В углу стоит старая кровать, плед растянут по всей ее длине. Присаживаюсь на пол, подогнув под себя ноги. Странно сидеть здесь, наблюдая в открытую дверь за птицами, которые решили, что я убрался восвояси и теперь снова поют свои песни. Руки тянутся к карандашу, делаю пару набросков на бумаге, сам не понимаю, как на листе появляется старая сосна, что встретила меня на выходе из Шлака.       Рисование жутко увлекает, не знаю, сколько времени проходит, когда меня отвлекает шум воды на улице. Не хочется быть замеченным, поэтому, максимально стараясь не шуметь, пробираюсь к озеру. На Арене я видел озеро, но оно было искусственным. Именно там меня нашла Китнисс, истекающего кровью. Сейчас же все по-другому. Любопытство берет свое, поэтому я крадусь ближе к берегу, прячась за деревьями.       Сердце подпрыгивает, когда я узнаю такие желанные когда-то изгибы. Опять же поправляю себя мысленно: я и сейчас жутко желаю Китнисс. На ней только топ, больше походящий на бюстгальтер и трусики. На берегу лежит сменная одежда. Я не знаю, смею ли я вот так нахально подглядывать за ней? Кажется, меня просто нереально обнаружить — я нахожусь достаточно далеко от берега. Сердце колотится о грудную клетку, когда я останавливаю свой взгляд на ее небольшой груди. Не смотря на то, что девушка даже наедине с собой не оголяет лишние участки кожи, я сразу же замечаю рубцы. У меня у самого когда-то были такие. Врачи свели их практически на нет, но кожа помнит то уродство, которым меня наградила революция. По крайней мере так их называла медсестра, которая помогала мне втирать в кожу специальную мазь. По мне, эти шрамы были напоминанием о том, как шатка власть, и как жесток Капитолий.       Я не могу взгляда отвести от ее кожи. Китнисс рассекает воду ладонями, режет гладкое полотно плечами. Ноги трясутся от мысли, что она так близко. Девушка еще несколько минут нежится в воде и выходит на берег: свет играет каплями воды на ее коже, дразнит меня. Она выжимает волосы, избавляясь от ненужной воды, и движется прямо на меня. Хочется сравняться с деревом, чего, естественно, не происходит — жутко не хочется быть замеченным. Но ещё больше я пугаюсь, когда она направляется прямо к избушке, которую я недавно обнаружил: я точно помню, что забыл там блокнот и карандаши. Рюкзака за спиной я также не ощущаю, а значит, в случае чего, эти вещи сдадут меня с потрохами.       Крадусь другой стороной, минуя избушку. Дорожка петляет перед глазами, когда я перехожу на бег, словно сбегая с места преступления. В какой-то степени я себя чувствую преступником, который подглядывал за Китнисс. Эта мысль заставляет меня улыбаться, словно сумасшедшего. Но больше всего меня тревожит эта тяжесть внизу живота, что заполняет меня полностью, растекаясь горячей лавой по венам. Перед самой деревней я падаю на камень перед входом, опираюсь на арку спиной — Китнисс стоит у меня перед глазами. Я снова вижу, как ее плечи рассекают водную гладь. Купаться в такое время года никто бы не решил кроме нее, значит, это все та же охотница, которая не живет по законам. Даже законам природы. Она их нарушает! — Парень? — Хеймитч тормошит меня за плечи, заставляя вздрогнуть. — Ты в порядке?       В его руке я замечаю закупоренную бутылку, еще пару литров вижу в прозрачном пакете, которые он прижимает к груди. Настоящий Хеймитч вернулся… — Все хорошо… Устал, — улыбаюсь. — Ужинать будешь? — он тыкает в меня бутылкой, словно угрожая. — Спасибо, — улыбка переходит в дикий хохот. — Боюсь, у меня аллергия, на сей продукт…       Старик тоже смеется, но садится рядом. — Это… добавка, — он ухмыляется своему остроумию. — А на ужин у меня гусятина, — теперь он чувствует себя кулинаром. — Подумаю, — мне приятно, что он не прошел мимо. — Я ходил в лес, — кажется, эта фраза прозвучала слишком торжественно. — Теперь все туда ходят — не удивил, — непонятно откуда, Хеймитч достает пару дичек — мелких домашних яблок, угощает меня одной. — Китнисс так вообще чуть ли не живет там… Даже ночевать отпрашивалась, но я не позволил, — он осекается, словно вспоминая, кто перед ним. — Она и сегодня туда пошла… — его голос еще тише.       Мы молча любуемся закатом, я же вспоминаю те минуты на крыше Тренировочного центра. Тогда казалось, что все потеряно, но никто не знал, что еще терять и терять… — Странная штука — закат… — Хеймитч открывает рот. — Давай просто посидим в тишине, — перебиваю старика, хотя и понимаю, что это некрасиво и невежливо. — Эффи на тебя нет, — он ворчит, но замолкает. Солнце красит небо в красные тона, а позже и совсем скрывается за горизонтом. Уходить не хочется, но я боюсь, что нас может обнаружить Китнисс — я еще помню, что оставил улики в избушке. — По домам? — толкаю ментора под ребра, заставляя вздрогнуть. — Вот вроде ты и не изменился, а вроде… Другой человек, — он разводит руками, а я не понимаю, к чему эти слова сейчас.       Мы уже подходим к моему дому, когда я, наконец, решаюсь и выдаю: — Я думаю о Китнисс, как о женщине.       Хеймитч смотрит на меня долгим взглядом. Вижу, как его рука тянется к пробке, как он делает большой глоток из бутылки. Его губы морщатся, но старик даже не вытирает остатки самогона, тут же делает второй глоток. — Ты обещал, что я могу обратиться к тебе по любому вопросу, — напоминаю ему о договоренности. — И давно? — он прищуривается, вглядываясь в мое лицо. — Последние пару месяцев, — я не говорю, что уже полгода как. — Главное, не напугай девчонку, — он разворачивается, чтобы уйти. — Голову оторву…       Старик удаляется по дорожке, оставляя меня стоять на крыльце. — Так что мне делать? — кричу вслед, но не получаю ответа.       В доме тепло, снимаю свою кофту, бросаю ее на диван. Майка пропахла потом, поэтому от нее я тоже избавляюсь. Штаны меняю на шорты и бреду на кухню готовить ужин. Только сейчас понимаю, что не знаю и половину функционала кухни: жарочные шкафы встроены прямо в стены, а в кладовку ведет прямой коридорчик. Темнота за окном наводит тоску, поэтому задергиваю шторы. Воспоминания вчерашнего вечера проявляются, как обычно, некстати: а вдруг Китнисс сегодня решит подглянуть за мной? Рука останавливается, снова открывая окно, но стук в дверь пугает меня. Я никого не жду! Или жду?..       На цыпочках иду в коридор, понимаю, что дверь я не запирал. Я почти уверен, что там Китнисс, и от этой мысли становится страшно и жарко одновременно. Я не готов встретиться с ней сейчас… Хотя мне и безумно хочется. Дверь скрипит, и темная девичья головка любопытно заглядывает внутрь. Китнисс прямо сталкивается со мной, стоящим за дверью. Вижу, как тускнеют ее глаза, она больше не поднимает ресниц, но тех секунд было достаточно, чтобы понять — она боится. — Не приходи больше туда, — она сует мне в руки мой рюкзак. — Это мое место.       Поджилки трясутся от ее голоса. Кажется, я не слышал его целую вечность. Рюкзак падает мне под ноги мешком, даже не стараюсь его удержать. Вижу, как ее взгляд упирается прямо мне в голую грудь, но поднять глаза она не смеет. — Привет, — я вспоминаю, что мы не здоровались. — Это мое место, — снова повторяет она. — Мое и… отца, — выдыхаю, потому что боялся услышать о другом человеке. — Будешь чай? — я словно не замечаю ее слов. — Спокойной ночи, Пит, — Китнисс делает шаг назад, когда я хватаю ее за руку.       Она выдергивает запястье из моего захвата, но я перехватываю ее пальцы другой рукой. Китнисс дергает на себя наши ладони, трепещет, как птица в клетке.       И я не знаю, что ей сказать. Слова вылетают из головы, я помню только те сны, от которых кровь кипела. Расслабляю захват, но она не убегает. Просто жмется в угол, словно боясь меня. Она боится? — Я могу ходить туда с тобой? — не понимаю, зачем я это спрашиваю. — Я не смогу заменить твоего отца, но… — Нет, — девушка хлопает дверью, исчезая в темноте.       Какое-то время я еще стою на крыльце. Я слышу, как она бренчит ключами, пытаясь открыть дверь, но так же вижу, как Китнисс бежит по тропинке, а через минуту хлопает дверь в дом Хеймитча. Побежала жаловаться… Надеюсь, старик не отправит меня обратно? Я не хочу возвращаться… Я хочу жить у себя дома.       Логически я понимаю, что моя оплошность, грубость не приведет к тому, что старик откажется от меня, но страх все же сильнее. Я продумываю варианты, причины для чего я должен остаться в Двенадцатом. Уже лежа в кровати, поздно ночью, я понимаю, что кухню можно использовать как пекарню. Пусть я не смогу производить столько хлеба, как это бывало раньше, но сейчас и жителей меньше… Засыпаю я под утро, довольный собой — я буду нужен дистрикту, и Хеймитч не сможет отправить меня обратно.       Я останусь рядом с Китнисс.