Подожди до рассвета

      Утро я встречаю на кухне: первая партия хлеба уже поджаривается в моей мини-пекарне, а я выкатываю булочки. Щедро посыпаю булки орехами и изюмом, мелко дроблю начинку для пирогов в блендере. Отцу бы не помешала такая штука в пекарне: возможно, мама бы тогда позволяла нам поспать подольше. Нет, мама не была тираном, как думали многие. Она наказывала по справедливости. Единственное качество, которого у нее было не отнять, — скупость. Отсюда все ее беды. Мы не голодали, конечно, но и вдоволь никогда не ели. Помню, в школе, когда приезжали врачи, одна из них — мадам Мерилин, кажется, всегда спрашивала, почему я такой худой. Каждый год она ждала от меня прибавки в весе, говорила, что я просто обязан быть в форме. Дождалась она только на девятый год, когда я стал ходить на тренировки и начал набирать вес для спортивной формы — я мечтал стать победителем в борьбе.       Горьковатый запах из духовки отвлек меня от мыслей — не хватало ещё спалить свой первый хлеб в этом году. Достаю тяжелые листы, не могу надышаться этим теплым, душистым запахом. Удержаться сложно, поэтому тут же отламываю огромный ломоть от первой же буханки. Баночка с медом стоит тут же — щедро поливаю кусок сладостью и отправляю мякиш в рот. Божественно вкусно! Корочка хрустит под зубами, обжигая язык, но ждать нет сил. Мама бы надавала по рукам за это. «Нельзя есть горячий хлеб», — говорила она.       Булки пекутся быстрее. Пока ожидаю угощения, доедаю второй ломоть, уже запивая хлеб молоком. Купленное вчера на рынке молоко скоро закончится, поэтому я решаю вновь отправиться на рынок, а заодно могу продавать хлеб. Пакеты набиваю буханками, в бумажные кульки складываю сдобу. Весь товар бережливо укладываю в тачку, что нашел в подвале. Для Хеймитча я оставляю пару буханок хлеба и несколько булочек. Подумав, оставляю пирожки и для Китнисс. Я ведь буду проходить мимо ее дома? Пирожки заворачиваю в бумагу.       Неприятный утренний холодок пробирает до самых костей… Глупо было надеться, что осень отступит. Солнце, конечно, быстро обогреет землю, но если продрогну, согреться будет сложнее. Перед дверью Китнисс мнусь несколько минут: постучать или же просто оставить гостинец на пороге? Боюсь, что пакет могут растормошить птицы, поэтому стучу в дверь. Открывать она мне,видимо, не собирается… Толкаю дверь от себя — не заперто. Осторожно, боясь быть застуканным, крадусь в гостиную, пакет оставляю на широком столе и тут же ретируюсь.       Уже спускаясь с пригорка, я чувствую на себе чей-то взгляд: Китнисс стоит на крыльце, босая, не смотря на холодную росу на крыльце. Я не могу различить черты ее лица, но вижу, что она хмурится — видимо, недовольна, что я посмел пройти и в это ее жилище без разрешения. Отворачиваюсь, сделав вид, что не заметил девушку.       На рынке меня встречают с охотой, половину товара я распродал еще по пути, в городе: цену назначаю копеечную, так, чтобы хлеб мог себе позволить любой. Остатки быстро расходятся уже на рынке. Шлак не спит в такое время, люди суетятся, торопятся по своим делам. Не сразу, но замечаю знакомое лицо в толпе – Сей. Женщина торгуется с молочником, требуя сбросить цену на молоко. Том смеется, но соглашается. Через минуту она уже стоит возле моего прилавка, улыбается. — Здравствуй! — она тянется ко мне, обнимая. — Давненько я тебя не видела, заждалась…       Почему-то сейчас она кажется мне очень близкой, будто она часть моей семьи. Сей часто бывала у нас в пекарне, всегда просила оставить ей хлеб с хрустящей корочкой — такой любит её внучка. А ещё я помню, что она любила булочки с орехами. — Думаю, я навсегда, — подмигиваю женщине. — Для внучки, — протягиваю пару припасенных булок.       Женщина, на удивление, не принимает гостинец, но бледнеет в лице. — Джени погибла во время бомбежки, — ей сложно говорить.       Все слова улетучиваются, жалею, что предложил ей эти несчастные булочки. Я понимаю, что с каждым днем буду узнавать о новых жертвах, буду проходить мимо пустых домов и думать, что и эти хозяева сюда больше не вернутся. — Я не знал, — хотя какое это имеет значение. — Если ты не против, я возьму их для Китнисс, — она прячет булки в сумку. — Я оставил ей несколько утром… Не уверен, что Китнисс их примет… Вчера мы немного повздорили… — Я думаю, она тебя уже простила, — Сей подмигивает мне. — Я бы не был так уверен, — ещё утром я думал, что мне придется уехать обратно. — Она ждала тебя…       Внутри меня словно лопается какая-то струна. Я не верю своим ушам, потому остаюсь стоять как истукан, молча. Она ждала меня? — А ты… Ты ухаживаешь за ней? — не знаю, как это называется правильно. — Иногда помогаю по дому, когда она не на охоте… Сегодня, вроде, не собиралась.       Киваю, соглашаясь, хотя откуда я могу знать, собиралась или нет? Женщина торопливо уходит, только сейчас замечаю, что она сильно постарела: осунулась и поседела. В тележке остались всего две буханки хлеба и пакет с булочками. Смело направляюсь к молочнику: за свой товар получаю два литра молока и банку сметаны в довесок. Домой возвращаться не хочется, но с тачкой особо не погуляешь. Бросаю ее рядом с крыльцом, а сам спешу к Хеймитчу.       Хлеб радует старика, как конфеты ребенка. Он прижимает буханку к губам, а позже и меня пытается расцеловать. Уворачиваюсь, смеясь. — Нет, нет, Хеймитч, — мне становится жутко смешно. — Ты еще не проспался? Я Пит, а не Эффи!       Имя нашей бывшей сопровождающей словно выбивает всю веселость из старика. Он оседает в кресло, опуская голову. — Извини, я сказал, не подумав, — сейчас уже поздно извиняться. — Нет, — он хлопает меня по плечу. — Все правильно, Пит, все правильно… Это хорошо, что ты ее помнишь... Думаю, она бы этого хотела... А ведь Тринкет так и не нашли… Как думаешь, она могла бы спастись? — мы никогда не говорили на эту тему. — Не хочется огорчать тебя и себя, — что скрывать, — но, думаю, она бы уже объявилась…       Какое-то время мы сидим молча. Наконец, Хеймитч берет хлеб, отрезает широкий ломоть, крупно посыпая его солью. — Я пойду? — зачем-то спрашиваю разрешения.       Ментор кивает, но я вижу, что взгляд его затуманен — сильно глубоко я задел сегодня его душевные раны.       На улице солнце бьет в глаза, и я вспоминаю, что осень пока еще не в силах побороть август. Тепло припекает макушку, отчего хочется стоять под лучами вечно, греясь в этом водопаде из теплых лучиков и пушинок, что играют в воздухе. Оглядываюсь по сторонам, ловя этих зайчиков, не замечаю сразу, что на крыльце меня ждут гости.       Китнисс сидит на последней ступеньке. Несмотря на жару, на ней плотная кофта и темные штаны. Ботинки, наверное, жутко неудобные, но она им не изменяет. Единственное - волосы сегодня расчесаны и собраны в косу, кончик которой покоится на плече. Я боюсь спугнуть ее. Она меня пока не заметила, поэтому, видимо, не сбежала. В дом зайти мне придется, поэтому толкаю калитку, привлекая к себе внимание.       Девушка не здоровается, но не смотрит враждебно. Интересно, зачем она тут? — Привет, — здороваюсь первый. — Привет, — она прячет глаза, теребит в руках нитку, выбившуюся из вязки свитера. – Пит, я пришла извиниться… — За что? — я действительно не думаю, что она в чем-то передо мной виновата. — Наверное, я вчера немного перегнула палку, — Китнисс водит носом ботинка по земле. — Наверное? — я просто переспрашиваю, а она понимает по-своему. - Я перегнула палку, — она уже утверждает. — Извини…       Девушка снова пытается сбежать, я больше ее не останавливаю — боюсь теперь точно быть поколоченным. Она обходит меня стороной, касаясь случайно меня своим плечом. Уже за калиткой Китнисс оглядывается. — Пит? — теперь, когда между нами с десяток метров, она смотрит прямо на меня. — Ау? — любопытно. — Можешь приходить в дом, — я вижу, что ей трудно мне это сказать. — Китнисс, не надо… Если не хочешь, я переживу… — Я хочу…       Она сбегает, отворачивается. Сердце внутри меня подпрыгивает. Что она хочет этим сказать? Она… Нет, нет… Я запрещаю себе даже мечтать о Китнисс Эвердин. Но фантазии давно уже перешли все границы дозволенного. Я вновь вижу, как наши тела переплетаются, заставляя меня желать большего, желать не только смотреть сейчас на удаляющуюся фигуру. — Тебе понравились булочки? — кажется, она уже почти скрылась за дверью.       Китнисс останавливается на крыльце, порывисто кивает головой и через секунду хлопает дверью. Чем больше она прячется от меня, тем больше хочется вытянуть ее наружу. В доме я не знаю, чем занять себя: пытаюсь смотреть телевизор, мыть посуду и даже читать. Бесполезно. Наконец, обессилев, я падаю ничком на диван, пытаясь заставить себя не думать о том, как билась на ее шее жилка, отбивая пульс. Китнисс захватывает мои фантазии. Дышать становится тяжело, я даже принимаю происходящее за приступ, но я не ненавижу ее сейчас — я хочу ее. Вода в душе немного успокаивает меня, но полную разрядку я получаю только через пару минут. Позже становится стыдно, когда я смываю следы своей страсти в слив. Я опять думал о ней в этот самый момент. Даже ругать себя не хочется за ту слабость. Обессилев, падаю на кровать.       Просыпаюсь я только тогда, когда солнце уже прячется за горизонтом. В доме напротив горит свет, и я могу видеть, как Китнисс ходит по кухне, ставит чайник на плиту. На ней теплая пижама, скрывающая от меня ее тело, но и этого достаточно для того, чтобы моя больная фантазия вновь оживилась. Выключаю свет и прячусь за шторой, замечаю, что это привлекло внимание Китнисс: она оборачивается в мою сторону, но, видимо, решив, что я ушел тут же снова переключает свое внимание на чайник. Ужасно глупая мысль приходит в мою голову: я хочу слышать ее голос. Аврелий говорил, что Китнисс не берет трубку, значит ли это, что телефон ее еще подключен к общей сети? Номер я помню наизусть, поэтому тянусь к аппарату, набираю заветные цифры. — Алло, — странно, но она поднимает трубку уже после третьего гудка.       Зажимаю трубку, чтобы, не дай бог, не сказать чего, только слушаю ее дыхание. — Говорите, — Китнисс требовательна, как всегда. — Мама, это ты?       А я ведь так и не знаю, где сейчас находится ее мать, общаются ли они? — Мама, — голос Китнисс срывается, я боюсь, что она сейчас расплачется, поэтому бросаю трубку, звякнув рычагом.       Глупый! Зачем я звонил ей? Ругаю себя последними словами. Представляю, каково сейчас Китнисс, которая думает, что родная мать боится сказать ей пару слов в трубку. Снова хватаюсь за телефон, но понимаю, что я и так уже наделал глупостей. Уже на крыльце понимаю, что у меня нет заготовленной речи. В секунды я преодолеваю эти несчастные метры между нашими домами. Китнисс долго не открывает, но я слышу, что она подкралась к двери, стоит за стенкой. Я могу поклясться, что слышу ее тяжелое дыхание. — Кто? — она напугана. — Это Пит, — я почти уверен, что она не откроет, но скрип щеколды ломает мою логику.       Дверь с трудом открывается, Китнисс стоит на пороге, заплаканная. Безумно хочется прижать ее к себе, успокоить, но я в который раз останавливаю себя — я не имею на это права. — Китнисс, это я звонил, — сложно, но я признаюсь. — Зачем?       Она удивлена? Рассержена? Она сейчас прогонит меня? — Просто… хотелось услышать твой голос, — нет смысла врать. — Я очень скучал, Китнисс…       Мой голос ломается, когда она оказывается так рядом. Я могу просто притянуть ее к себе, но я боюсь, что она отвергнет. Китнисс шумно выдыхает, заставляя и меня дышать чаще. Я уверен, что она хочет обнять меня, но не уверен, позволит ли она себе это? Тишина затягивается, когда я неуверенно делаю шаг назад. На мое удивление, ступеньки под моей ступней не оказывается, я теряю равновесие. Китнисс успевает схватить меня за руку, притягивает к себе, прижимаясь к моей груди. Она крепко сцепляет руки замком за моей спиной, полностью застигнув меня врасплох. Я даже не смею обнять ее в ответ, я могу только часто моргать глазами, заставляя себя поверить, что это не сон.       Мы так и стоим, прижавшись, друг к другу. Я чувствую, как темнота затягивает нас, оставляя одних на этом крыльце. Мотыльки вьются вокруг одинокой лампочки над самым потолком, обжигая крылья. Странно осознавать, но я как этот мотылек — сам лечу на огонь, подставляю ему все мечты и желания. Китнисс не ослабляет хватку, а я боюсь пошевелиться, боюсь, что она прогонит меня, снова оставит одного. Я смелею и целую ее макушку, вдыхаю такой родной запах. Сейчас Китнисс — единственный родной мне человек, оставшийся в живых, не считая ментора. Готов ли я снова играть в эту игру? Всегда готов! Я бы никогда не вернулся сюда, не будь она так рядом.       Китнисс мерзнет, о чем говорит мелкая дрожь, что касается ее тела. — Пойдем в дом, — я тяну ее к порогу.       Она не сопротивляется, послушно бредет за мной, не отпуская руки. Мы поднимаемся на второй этаж. Здесь ничего не изменилось, только комнаты стали… пустыми. С трудом представляю, как она справляется со всем одна, борется с этим одиночеством. — Ты не думала найти себе соседку? — Зачем? – я, наконец, слышу ее голос. — Здесь пусто… Неудивительно, что ты…       Понимаю, что не имею права продолжать. Китнисс лишь пожимает плечами. Я понимаю, что не могу остаться, хотя мне и жутко хочется. — Я пойду, — берусь за дверную ручку.       Китнисс смотрит на меня долгим взглядом. Я вижу, как она борется сама с собой, хочет попросить меня остаться, но все же не решается. Она смотрела на меня так и раньше, не один раз. Я нужен ей. Я ведь всегда помогал ей справиться с кошмарами, оставался, даже когда она говорила «нет». Девушка кивает головой, как бы соглашаясь со своими мыслями и, наконец, прощается. — Спокойной ночи, — она дрожит под одеялом. — Я бы мог остаться, но дом… — Да, конечно, — Китнисс путается в пододеяльнике, устраиваясь на подушке. — Не нужно…       Уже спускаясь по лестнице, я слышу, что она зовет меня. — Что, Китнисс? — я не возвращаюсь, потому что тогда точно не уйду. — Если хочешь, приходи завтра…       Ноги немеют, думаю, это даже хорошо, что сейчас она меня не видит. Киваю головой, принимая приглашение. — Утром я иду на рынок, продавать хлеб… К обеду?       Китнисс молчит, и я принимаю это за положительный ответ. Дверь я захлопываю, чтобы не поднимать хозяйку лишний раз. До своего крыльца добираюсь бегом. Завтра я снова увижу ее… Может, пригласить ее в лес? Смеюсь над самим собой: это она может пригласить меня, я в лесу ничего не смыслю. Глупый…       Но стоит моей головы коснуться подушки, мои желанию перестают быть несмелыми: в моих снах мы целуемся каждую секунду, Китнисс смело обнимает меня, заставляя краснеть, трогает мое тело, сдвигая ладонь ниже живота. Я опять чувствую себя слепым любопытным мотыльком, который обжигается, но снова летит на свет, позволяя сгореть своим мечтам полностью.