Под Варды синими сводами

«Клянись и зажигай, Морьо — звездочёт всея Арды». Неизвестный автор

      До встречи с тем, кому меня предназначила судьба, моя жизнь не была особенной. Она носила отпечаток страданий и запоздалого чувства вины народа моего отца. Я родилась в Таргелионе, в начале года триста семьдесят шестого Первой Эпохи Анара, но первые годы жизни провела с матерью и ее народом в Эстоладе и Бретиле. Мать и ее приближенные тщательно оберегали меня и названного брата Халдана от ужасов Нан-Дунгортеб во время перехода, но и позже, когда мы обосновались в лесах Бретиля, они не ослабляли своей защиты и опеки. Те немногие годы, что я провела с матерью, в окружении ее людей, были одними из самых светлых и беззаботных лет начала моей жизни. Мой характер и склонности формировались там, в чертогах, принадлежавших матери, среди ее подданных, «атани» или «эдайн». Сами они называли себя халадинами, а я считала себя частью их народа, пока находилась подле моей матери. Она же никогда не делала секрета из моего происхождения, гордясь им и тем, что случилось в ее жизни событие, приведшее к моему появлению на свет. Ни от меня, ни от прочих Владычица Халет не скрывала, что моим отцом был Лорд Карнистир, князь нолдор, которому принадлежали далекие земли на северо-востоке, вокруг озера Хелеворн, и которому народ халадинов был обязан своим спасением и относительно мирной жизнью в лесах Бретиля. Матушка нанимала мне учителей из тех, что учились мудрости у эльдар Нарготронда, сама обучила верховой езде и простым приемам боя, дабы я могла дать отпор, если кому-то вздумается напасть на меня. Особенно же мать настаивала на изучении мною высокого наречия эльдар — квенья, родного языка моего отца, властителя Таргелиона. Сама же она владела квенья очень мало, у нее никогда не было возможности и досуга, чтобы практиковаться в нем вместе со мной. Я послушно и с прилежанием училась всему, находя удовольствие в изучении нового. Пусть поначалу и неосознанно, я стремилась к познанию, к постижению все новых истин и развитию у себя новых навыков, желая самосовершенствоваться. Мне казалось естественным постигать все новые, неизвестные мне прежде истины и знания, совершенствовать технику метания копий и владения мечем. В квенья я преуспела, впитывая его с поразившей моих наставников из эльдар быстротой, которую сама объясняла желанием приобщиться к культуре народа моего далекого родителя.

***

      Почувствовав приближение смерти, мать отправила посланника во владения моего отца, чтобы просить его взять меня под свою опеку. Несколько последних недель моей жизни в Бретиле почти полностью прошли рядом с ложем, на котором покоилась мать. Чем могла, я старалась облегчить ее страдания, как телесные, так и духовные. В последние свои минуты мать неожиданно заговорила о моем отце: — Я оставляю народ в надежных руках Халдана, он мне как сын. Тебя я передаю твоему отцу, — молвила она, с трудом шевеля пересохшими губами. — Ты унаследовала его черты, и его пламень горит в тебе. Ты не совершишь моей ошибки, не станешь рабой долга перед твоим народом, не откажешься, как отказалась я, от нескольких ничтожных лет счастья, что могла бы прожить бок о бок с мужем, пленившим твое сердце. Ты не будешь мучиться всю жизнь запоздалым раскаянием, живя вдали от него. Она тяжело дышала, грудь ее вздымалась и опускалась медленно, из нее рвался наружу глухой хрип, и я промокала ее покрывшийся потом лоб влажным полотенцем, ощущая, с каким трудом даются ей эти слова. — Передай твоему отцу, — снова заговорила она, — передай ему, что Халет не забывала никогда его благодеяний. Скажи ему, что я прошу его заботиться о тебе… После этих слов глаза ее закрылись, дыхание прервалось. На лице матери застыло навечно умиротворенное выражение того, чей долг исполнен, и пришло время предаться отдыху. Я замерла, забыв дышать, перед ее ложем. Слова Владычицы Халет о моем отце всколыхнули мою душу, разожгли противоречивые чувства, главным из которых было любопытство. Я была юна и не вступила еще в совершенный возраст квенди. Никогда до того часа я не испытала горя ни мнимого, ни истинного. Потеря матери окончательно определила мой выбор в пользу пути бессмертных. Я выбрала судьбу эльдар. Моя феа, как и роа, с возрастом все больше обнаруживавшее природу перворожденных, доставшуюся от отца, выбрали для меня эту судьбу. Дух мой обратился к народу нолдор. Мои корни, как одной из квенди, были сильны теперь во мне как никогда ранее, как силен был в моей душе огонь, полыхавший в душах деда и отца, о котором говорила на смертном одре моя мать. В одночасье моя жизнь переменилась — из принцессы народа эдайн я превратилась в воспитанницу одного из правителей народа эльдар. Чтобы забрать меня в неизвестность, навстречу новой жизни, за мной прибыл отряд стражей от Лорда Карантира, откликнувшегося на просьбу матери. Халдан, с которым мы были как брат и сестра, обнял меня на прощание, заглянул мне в глаза и сказал: «Прощай, Халейн, сестра моя. Скоро ты увидишь отца. Жизнь твоя будет много дольше моей, что уже клонится к закату. Вспоминай о нас всех, кто любил и чтил тебя, пока ты жила среди нас, и будет любить и помнить тебя после того, как ты покинешь нас навсегда». К боли от потери почитаемой и любимой матушки присоединилась боль от вечного расставания с теми, кто был моей семьей, и к кому я питала самую искреннюю привязанность и нежность.

***

      Через три недели путешествия на присланных за мной лошадях и в сопровождении конвоя из двенадцати стражников квенди, я пересекла границу владений того, кто теперь должен был сделаться моим опекуном. Когда мы въехали в Таргелион, я не могла не заметить окружавших меня достатка и роскоши, выражавшихся в величественной изысканности городских построек, богатстве одежды встречавшихся на улицах жителей, чистоте и ухоженности дворов. Даже несмотря на то, что мою душу терзали боль от потери матери, родного дома и родни, страх перед разверзшейся впереди пропастью неизвестности, в которую, мне казалось, я беспомощно падала, а также смутные предчувствия будущих бед, невозможно было остаться равнодушной к красоте, созданной руками наугрим и эльдар. В моей душе бушевала буря. Самые противоречивые ощущения смешивались в невообразимый клубок, как это бывает лишь в годы ранней юности, когда мир не утратил своей новизны и каждое событие, каждое явление, каждый образ способны оставить след во впечатлительной душе, взволновать ее, заронить в сердце сладкую тоску, тревожное мечтание или тронуть его. Со страхом и нетерпением ждала я встречи с отцом. Хоть матушка и говорила всегда о нем с уважением, бережно храня воспоминания о его помощи и поддержке и о коротком счастье, что обрела с ним, я слышала об отце и другое. Живя с матерью, окруженная ее заботой, строгостью, справедливостью и почетом со стороны ее приближенных, я все же часто думала о том, что в один прекрасный день мне бы хотелось повидаться с отцом. Особенно много я думала об отце, сидя за изучением новых мне понятий и правил квенья. Я представляла себе, как он выглядит и о чем бы хотела говорить с ним, расспрашивала о нем видевших его соратников матери и самого названного брата Халдана. От них мне удалось разузнать лишь то, что Карантир Темный был высок ростом, носил длинные темные волосы и легкие доспехи неизвестного блестящего металла сродни серебру, держался князь нолдор гордо, с достоинством, как и прочие из эльдар, а голос имел негромкий, но глубокий и гулкий, идущий из груди. Чем больше я узнавала, тем больше мне хотелось знать о нем, но я не решалась спрашивать мать. Скорое и вынужденное расставание с отцом было той неутолимой болью, которая подтачивала ее, такую сильную и волевую, изнутри, сокращая ее дни на Эа. А воспоминания о том, каким он запомнился ей, могли усилить и без того не отпускавшую ее ни на день боль от вечной разлуки с моим отцом. Уже подъезжая к чертогам властителя, когда наш отряд ступил на широкую аллею, вымощенную массивными булыжными камнями, я впервые спросила себя — как этот неизвестный отец отнесется ко мне? Будет ли он рад знакомству со мной, взрослой девушкой, ведь в последний раз, что он видел меня, мне было лишь несколько месяцев от роду? Тем временем, мы подъехали к широкой лестнице центрального входа. Судя по спешке, с какой стража отворяла нам ворота, и тому, как проворно слуги подбежали к моей лошади, чтобы помочь мне спешиться, все здесь ждали моего приезда сегодня и были к нему готовы. После краткого приветствия на синдарине один из слуг, высокий нолдо с белой кожей и волосами, забранными на затылке в причудливый узел, переплетенный серебряными и золотыми нитями, быстрым жестом указал мне направление, в котором я должна была следовать за ним. — Госпожа… — он обратился на квенья неуверенным тоном, — мне велено отвезти вас в покои Лорда сразу по прибытии. — Ведите, — коротко и решительно ответила я, с готовностью кивнув. У меня болели все мышцы, а разум кипел от напряжения последних минут перед встречей с ним. Несмотря на усталость от дороги и изматывающих сознание мыслей, я была даже рада, что это произойдет сейчас, сразу же, не откладывая ни часа. Не знаю, чего я ждала от этой встречи, но, казалось, мы с отцом одинаково желали ее. Следуя за высоким белокожим слугой во внутренние помещения крепости, я пересекала роскошно убранные залы, коридоры и смежные комнаты. Наши ноги ступали бесшумно по коврам и плитам полированного камня, пока он не остановился у высокой, массивной двустворчатой деревянной двери, окованной резными металлическими пластинами, что находилась в конце довольно длинного широкого коридора. Мой рослый провожатый распахнул передо мной дверные створки, и я увидела просторную комнату, залитую теплым светом множества светильников, а также расставленных по углам и на столе свечей. Из комнаты веяло атмосферой тепла и какой-то загадочной тишины. Я шагнула внутрь, осматриваясь. Отделанные красным деревом потолки были высокими, обстановка — простой и при этом уютной. У левой стены я заметила камин, напротив него, поверх ковров, устилавших пол, лежали шкуры медведя и каких-то других животных. Вокруг камина расположился ряд широких, по виду удобных кожаных кресел, чередующихся с невысокими круглыми столиками, уставленными кувшинами и чашами, полными различных кушаний и фруктов. Противоположенная стена представляла собой ряды полок с книгами. Помимо книг на полках стояли какие-то причудливые статуэтки, небольшие скульптуры из камня, металла и дерева, а еще какие-то безделушки — шкатулки, коробочки, необработанные полудрагоценные камни в виде мерцавших кристаллов. В глубине просторной комнаты стоял массивный стол, заваленный свитками, фолиантами, расстеленными поверх него картами и в беспорядке разбросанными, частью сломанными, письменными принадлежностями. Так же на столе я заметила чашу, доверху наполненную спелыми, крупными черно-бурыми черешнями, и несколько небольших метательных кинжалов. Почти всю стену напротив двери занимало широкое окно со скругленными углами и вкраплениями разноцветных стекол. Сумерки за окном сгущались, но шторы из плотной темно-багровой ткани еще не были задернуты. У окна я заметила высокую широкоплечую фигуру… «Отец!!! Это он!!!» — молнией сверкнуло в сознании. При моем появлении стоявший у окна нолдо медленно повернулся и устремил взор на меня, гордо вскинув подбородок. Первые мгновения мы просто смотрели друг другу в глаза. Сердце мое колотилось как бешеное в груди, волнение перехлестывало через край. Я жадно всматривалась в его черты, замечая наше внешнее сходство. Лицо отца казалось странно молодым. По меркам атани — народа матери, с которыми я сверяла все, что было доступно моему воображению и взору, ему нельзя было дать больше тридцати лет. Кожа на лице была бледной, но на худых щеках и скулах горел заметный алый румянец. Белый лоб с падающими на него темными прядями ровных волос, слегка изогнутые угольно-черные брови, прямой нос, красиво очерченный рот, чуть острый подбородок. Но самое главное — глаза, темно-серые, блестящие, в густых и длинных черных ресницах. Волосы у отца были длинные и густые, они лежали по бокам от шеи и угадывались каскадом за его спиной. Эти темно-каштановые прямые волосы, в которых огненными искорками плясали отблески света от светильников, были перехвачены изящным обручем из белого металла, украшенным драгоценными камнями. Одет он был, как и подобает принцу нолдор, как будто ждал меня, готовясь к встрече и желая предстать в обличье лорда гордого народа квенди из-за моря. Красная шелковая длинная туника с восьмиконечной золотой звездой на груди, надетая поверх черной, в обтяжку, шерстяной рубашки, была опоясана широким и сверкающим золотистым поясом. На ногах отца были невысокие сапоги из мягкой черной кожи. Я выдержала его изучающий взгляд, скользящий по моему лицу и дорожному одеянию, и ждала, что он заговорит первым. Сама я не была в силах говорить. Я не приготовила заранее приветственных речей. Но даже приготовь я их, в эту минуту они бы вылетели из головы, как и все прочие мысли. Я могла лишь созерцать облик отца. Внутри меня то и дело что-то обрывалось от волнения, дыхание перехватило, как при падении с высоты. — Здравствуй, Халейн, дочь Халет, — его глубокий голос прозвучал негромко, но отчетливо и гулко под этими сводами. — Я назову тебя Мирионэль — «драгоценная». Отныне твой дом здесь, и все будут звать тебя этим именем. Подойди ближе, я хочу рассмотреть тебя. Он говорил на квенья так, как если бы был совершенно уверен, что я пойму его. — Здравствуйте, — ответила я, медленно приближаясь к нему. Мне хотелось назвать его «атар»*, но я не смела. — Благодарю вас, — мой голос дрожал. «Я — драгоценная…» пронеслось в мыслях. И вот я подошла совсем близко к нему. Опустив голову и вперив взгляд в пол, я стояла перед отцом. Тело трясло мелкой дрожью. Внезапно я почувствовала, как его пальцы легчайшим прикосновением дотронулись до моих убранных в простой хвост на затылке волос, потом спустились на щеку, нежно провели по ней сверху вниз, задержавшись на подбородке, мягко приподнимая мое лицо. Я подняла на него глаза, наши взгляды встретились, и я прочла в его внимательном взоре любопытство и что-то еще, чему не знала названия. Глаза отца оказались сине-серыми и не такими темными, как показалось издали. — Устала? — он чуть прищурился, красивые губы тронула едва различимая улыбка. — Присядь там, — отец указал рукой в сторону кресел. — Ешь и пей, сколько пожелаешь. Потом тебя отведут в твои комнаты, — в голосе его угадывалось желание казаться дружелюбным и усталость. Я, не помня себя от волнения, послушно опустилась, почти упала, в одно из кресел и отщипнула несколько виноградин от грозди, свисавшей из чаши на ближайшем столике. Он неслышно приблизился сзади, налил в один из бокалов темно-рубиновый напиток, протянул мне, выждал, пока я сделаю несколько глотков. Это было сладкое на вкус легкое вино, какого прежде мне не доводилось пробовать. — Я думал, ты будешь похожа на мать, — отец присел на край кресла, что стояло напротив моего. Повисла тишина. Мне отчего-то сделалось жутко. — Любишь черешню? — этот внезапный вопрос еще больше ошеломил меня. — Да, очень… адар*… — я решилась на это слово, произнеся его на языке синдар. Он поставил передо мной чашу с аппетитными черешнями, взяв ее со своего рабочего стола, и наблюдал, как я тянусь дрожащей рукой к темным спелым ягодам. — Ты воспитана как атанет*, — заговорил он снова своим идущим из груди голосом, — но здесь ты дева из нолдор. Твоя мать обещала мне, что так случится — когда истечет ее время, она передаст тебя под мою опеку. Я ждал… Он вздохнул и опустил голову, наклонившись над моим креслом так, что его длинные волосы темным каскадом скатились со спины на плечи. Отчего-то мне захотелось коснуться его, и я несмело протянула руку. Все вокруг и происходящее сейчас, казалось абсолютно нереальным. Я чувствовала себя очутившейся в неведомом мне мире роскоши и красоты, освещенном теплым светом многих светильников. — Я всегда знала, что вы — мой отец, и всегда хотела узнать вас, — слегка тронув его за руку, проговорила я. Голос мой дрогнул, внезапно подступившие к горлу слезы душили меня, не давая говорить. Я почувствовала, что сейчас разрыдаюсь от напряжения и усталости, не в силах сдерживать накопившуюся от невозвратной потери боль. Ничто и никто не мог бы вернуть к жизни матушку. От моего прикосновения он встрепенулся, вздрогнул, взглянул мне в лицо и вдруг протянул ко мне руки, от чего внутри меня все стремительно оборвалось. Не успела я опомниться, как он обнял меня, вынимая из кресла, прижал к себе, гладил мои волосы, плечи, спину. Отец был выше почти на голову, и я уткнулась лицом в золотую вышивку восьмиконечной звезды на его груди, обмякнув в крепких объятиях. Груз страха перед ним улетучился из моей души. Я рыдала от как никогда острой боли и от чувства огромного облегчения одновременно. Он не произнес ни слова. Просто прижимал к себе. Через некоторое время, дав мне успокоиться немного, отец позвал слугу, и почти тотчас же пришла Тулинде, девушка-помощница. Она отвела меня в приготовленные для меня покои и позаботилась обо мне. Так я познакомилась с Карантиром Темным Морифинвэ Карнистиром. Мне предстоял долгий путь. Я должна была стать своей в этом замке, в этом городе. Нужно было перенять заведенные здесь порядки, освоиться с местными обычаями, научиться вести себя правильно с нолдор, быть учтивой с ними. У меня, разумеется, должны были найтись и обязанности. И пусть я многого не умела, и многие знания не были мне известны, я была твердо намерена восполнить эти пробелы, ведь теперь я стала Мирионэль Морифинвиэль*. Постепенно я узнавала все больше об отце, о его привычках и характере. Он совсем не так часто, как мне того хотелось, бывал дома. Находясь дома, он на многие часы запирался в своих покоях и что-то обсуждал с приближенными, или работал один, или читал. Иногда он приглашал меня разделить с ним трапезу или совершить конную прогулку.Во время таких застолий и прогулок среди полей, редколесья и вдоль берегов озера Хелеворн мы беседовали о различных предметах, начиная с расположения и названий созвездий и заканчивая планами продажи или обмена излишков урожая у гномов. Я осторожно расспрашивала отца об его братьях. Из книг по истории нолдор и квенди, обнаружившихся в огромной замковой библиотеке, а также от прислуги, мне стали известны некоторые подробности прошлой жизни отца. Беседуя с ним, я стараясь не упоминать Феанаро, Исход, Клятву, Валимар и прочие события и предметы, разговор о которых мог быть отцу неприятен. Никак невозможно было обойти в разговорах с ним тему войны с Моринготто. Последние столетия твердыня Врага на севере находилась в плотном кольце осады. Конечно, отряды орков и других мерзких злобных тварей, появлялись то тут, то там в землях Эндорэ, но они были относительно малочисленны и слабы. Никто не мог сказать, что ждет эти земли в будущем, но напряженная атмосфера всеобщей причастности к возможной скорой войне, к постоянной опасности, довлела над всеми живыми существами. Здесь же, в Таргелионе, я впервые увидела гномов Белегоста, о которых до этого лишь читала в книгах и слышала от сказителей в Бретиле. Отец покупал у них некоторые виды оружия и другие вещи, в том числе украшения и ценные безделушки, которые потом дарил мне. Я очень сдружилась с Тулинде, она помогала мне разобраться в хитросплетениях мира условностей и этикета нолдор, а также в плетении сложных причесок из кос и мелких косичек, шнуровках одеяний и самых разнообразных завязках и потайных крючках, что нолдор использовали для шитья одежды, обходясь совсем без пуговиц. Еще я училась у придворных менестрелей играть на лютне и арфе — эти два инструмента нравились мне больше других и были традиционными для нисси из нолдор. Отец, как я заметила, старался, несмотря на нашу с ним сразу проявившуюся сердечную привязанность, держать меня на некотором расстоянии от себя. Он часто и надолго расставался со мной, то по случаю поездок к границам для проверки, то отправляясь с визитами к братьям в Химринг или Химлад, где неделями охотился в их компании. Поначалу меня ранило такое отчуждение. Однако вскоре я осознала, что это было средством, избранным отцом, чтобы оградить меня от влияния данной им и его братьями Клятвы, чтобы ее темная тень не пала на меня, не коснулась моей судьбы. А ведь в любой день эта Клятва могла навеки разлучить нас — сознавать это было страшно. Во время наших нечастых встреч с ним я подолгу внимательно разглядывала его, такое похожее на мое собственное, лицо, широкоплечую фигуру с удивительно тонкой талией, красно-черные шитые золотом одежды, красивые ладони, соразмерные пропорциям тела. Я старалась запомнить и удержать в памяти его образ, его голос, его манеру смотреть, склонять голову, говорить и даже держать столовые приборы и пришпоривать своего вороного. Все эти важные для меня мелочи я стремилась мысленно сохранить до следующей нашей встречи. Он тоже всматривался в мои черты, когда, по возвращении из очередного посольства к братьям или охоты, призывал меня к себе. Отцу нравилось порывисто обнимать, сжимать в железных тисках объятий, а потом заглядывать в мои глаза, пытливо ища на их дне то ли образ матери, то ли отражение себя самого. О гневливом и резком характере моего отца, о его бессердечии и жестокости ходило множество слухов даже в Бретиле. Я могу сказать одно, если Лорд Карнистир когда-то и был бессердечным и жестоким, то годы, проведенные в Эндорэ, изменили его. А может быть, он изменился благодаря матери. Были и те, кто открыто бросал в лицо отца обвинения, ставя в вину ему и моим дядям развязывание войны с Моринготто и его приспешниками. Как если бы зло и Тьма не расползлись бы по землям Белерианда и Оссирианда, не приведи мой дед Феанаро народ нолдор в Эндорэ.