Под Варды синими сводами

      Нолдаран стоял у высокого стрельчатого окна своих покоев, вглядываясь в дым, который уже неделю валил из-за вершин Эред Ветрин. Его комнаты располагались в одной из самых высоких башен замка Барад Эйтель. Из окон, похожих на бойницы, было видно, как там, за острыми пиками вершин, скрывалось от мира сияние Анар, окрашивая в пурпурный тонкую прерывистую полосу неба за горами. С юга тем временем надвигалась гроза. Темно-синие и фиолетовые тучи клубились над сводами оплота Верховного Короля нолдор. В отдалении уже слышались громовые раскаты. Финголфин прислушивался к звукам грома. «Мертвы, мертвы Айканаро и Ангарато. Пали от внезапного пламени дракона и валараукар*... — на этой мысли он сощурил свои светло-серые глаза, их жгло будто жаром пламени. — Опустошен, разрушен, сожжен дотла Дортонион. Нападение было столь внезапным, что они даже не успели привести в готовность гарнизон крепости. Многие сгорели заживо в том аду, в который силы Тьмы превратили Дортонион и равнину Ард-Галена, а мы ничего не могли сделать, не смогли помочь им ничем! Нам оставалось лишь наблюдать за столбами пламени, поднимавшимися из-за гор Эред Ветрина!» Бессильный гнев овладевал им теперь, когда он думал об их положении: «Он уничтожит нас поодиночке, одного за другим. Сколько уже погибло и сколько погибнет еще! Нет, он не остановится, пока все мы — и атани, и гномы, и любой, кто способен поднять против него меч, не будем сожжены, зарублены, отравлены, втоптаны в грязь, в ил, в песок, замучены в его леденящих душу застенках! Мой народ, который я привел сюда, последовав за впавшим в безумие братом, обречен на мучительную гибель! Вот, для какой участи мы прибыли сюда, вот она — судьба народа нолдор на просторах Эндоре, о которой говорил безумец, убеждая всех последовать за ним!» Мурашки волнами пробегали по коже, внутри он чувствовал пугающие холод и гнев. В этот миг раздался страшный гром, но Владыка нолдор в изгнании не шелохнулся, только сильнее ощутил озноб сродни тому, что чувствуешь перед самым началом атаки, когда вот-вот столкнешься с противником, и от предвкушения что-то обрывается внутри и стремительно летит вниз, в бездну. Дождь хлынул потоками. Тьма сгустилась почти мгновенно, превратив сумерки в ночь. В мыслях Финголфина сейчас бушевала гораздо более свирепая буря: «На ком лежит ответственность за все эти бессмысленные жестокие страдания, за лютые смерти моих подданных, если не на мне, их Владыке?! Проклятье!!! Моя привязанность к безумному Феанаро погубила нас! Данное мною слово о верности ему стоило мне, моим детям и моему народу спокойствия, процветания, богатства и благоволения Валар, а в итоге привело последовавших за мной к лишениям, страданиям, мучениям, которым не видно конца, боли и душевным ранам, которые не заживут! Эти распроклятые слова верности стоили жизни моему Аракано — самому сильному, самому высокому и статному, самому младшему… Он погибал под ударами тесаков нависавших на нем со всех сторон десятков тварей, а я видел это и не мог прийти на помощь. А когда прорвался к нему, было поздно — все было кончено… Что бы мне сказала Анайрэ тогда? А теперь? Что бы сказали остальные, кто остался дожидаться нас в Амане, надеясь на наше возвращение?! А что бы сказали Эленве, Ангрод и Аэгнор и тысячи других, сгинувших там, во льдах, и потом здесь, в бесполезных и бессмысленных сражениях с порождениями Тьмы? А что мне скажут все те, кому скоро предстоит проститься с жизнью в муках, в плену, пасть от ран, от драконьего огня, от бича валарауко?» Он дышал глубоко и напряженно. Его била дрожь. Глаза застилала туманная пелена. Хотелось ругаться последними, недостойными его мыслей и языка словами, крушить все подряд, разнося в щепки мебель и сминая руками попадающиеся предметы. Сглотнув горький ком душивших его слез, подступивший к горлу, Финголфин вспомнил, как, сразу же после резни в Альквалонде, Арафинвэ пришел к нему в его походный шатер, чтобы умолять остаться в Валимаре, повернуть назад... — Торонья*, мой единственный брат! — почти срывался на крик Арьо. — Я прошу тебя, как никогда не просил прежде, — вернемся обратно! Валар простят нас! Мы покаемся в содеянных против них преступлениях! Ты слышал, что говорил Вала Намо?! О каких невзгодах и бедствиях, что падут на головы нашего народа, если мы покинем Аман, предупреждал он нас?! Прошу, внемли голосу твоего разума! Прикажи твоему народу повернуть обратно! Тогда зелено-голубые широко распахнутые глаза Арафинвэ дико смотрели на него. Сколько в них было страха перед словами вестника Валар о грозящей нолдор гибели! — Поздно, торонья, — только и смог он выдавить из себя и отвернулся. — Нет, брат, не поздно! Арафинвэ обошел вокруг него и крепко схватил за плечи, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Ты слышал?! Намо сказал — можно вернуться, повиниться перед Валар, попросить прощения! Не скрою, я объят ужасом и гневом! Тем, что содеял наш безумец-брат в Альквалонде, он и его отпрыски навеки запятнали себя! Они обесчестили имя народа нолдор! Феанаро недостоин наследовать корону нашего отца! Брат мой, Аракано, мой Владыка, не обрекай твоих детей и вверенных тебе квенди на страдания и смерть! Прошу, возврати нас к Свету элени, что сосредоточен в чертогах Тириона! Прошу тебя, брат… Его слова были столь горячи, столько страсти он вкладывал в свою мольбу, что сердце и решимость Финголфина дрогнули. И все же повернуть назад было для него невозможно. Еще тогда, во время примирения, он сам дал Феанаро слово, поклялся, что он, Нолофинвэ, поддержит его в любом решении, что последует за ним в любой участи и не оставит в невзгодах. «Ты поведешь и я последую…» — предательски тихо отзывалось в ушах. Он сам уверял единокровного брата в том, что только его, Куруфинвэ Феанаро, второй сын Финвэ признаёт истинным и единственным наследником короны нолдор и что никогда не будет оспаривать ее у него. — Возвращайся, торонья, спасай наш народ, уводи с собой всех, кто захочет и найдет силы следовать за тобой. Валар в их милости простят тебя и твоих подданных. Ты будешь королем, достойным памяти Финвэ. Я дал Феанаро слово. Я сдержу его… Намариэ*, брат… — с этими словами он крепко обнял младшего брата. Это был последний раз, когда он видел Арьо… Гроза бушевала, а Финголфин все стоял, не двигаясь, у подобия бойницы, погруженный в свои мысли и воспоминания, созерцая происходящее за пределами замка невидящим взором. В его памяти, словно вспышка молнии, промелькнуло бледное личико Идриль, когда он нашел ее вцепившейся в окоченевший труп Эленве. Он подхватил малышку на руки, крепко прижал к себе, кутая в свой плащ, чтобы согрелась, чтобы жила. Тогда он впервые запаниковал, не знал толком, что нужно делать, бежал, не разбирая дороги, к своей палатке, все крепче прижимая к себе теплый комочек, делясь своим теплом, своей жизненной силой. Сейчас паниковать было поздно. Сейчас для всего было поздно. Финголфин закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

***

      Внезапно Верховный Король изгнанников отвернулся от окна и уверенными шагами подошел к двери. Одним резким, полным силы движением растворив тяжелые створки настежь, так, что их грохот слился с раскатами грома, он в мгновение нашел взглядом своего оруженосца, ожидавшего за дверью в его покои: — Элеммир — доспехи! — приказал Финголфин. Голос его звучал торжественно и необычно жестко. Мгновение тот глядел на него, но затем, кивнув, ринулся за требуемым. Это были доспехи, подаренные молодому принцу Нолофинвэ одним из лучших учеников Ауле. Тонкая и легкая кольчужная рубашка чуть выше колена, поверх которой надевалась богато украшенная самоцветами, жемчугом и серебряным шитьем шелковая туника ярко-синего цвета. Наручи и наколенники из серебра были в виде стилизованного орлиного оперения. Наплечники и нагрудник сверкали в свете ламп, стоявших в комнате, и молний за окнами, украшенные растительными орнаментами из золота и самоцветов и гербом Второго Дома. Голову Финголфина украшал теперь венец белого золота в виде резных острых лучей, покрывающий виски, словно шлем. Покончив с доспехами, он прикрепил к поясу драгоценные ножны с вложенным в них Рингилом, потянул рукоять меча, вынул его из оправы и внимательно оглядел. — Элеммир! Седлай Рохаллора! — прокричал он стоявшему в глубине коридора оруженосцу, и одним выверенным быстрым движением вернул меч в ножны. Слуга подошел и замер в дверном проеме, с выражением растерянного выжидания на бледном лице он глядел на Владыку Хитлума, ожидая, что тот сейчас скажет, куда они направляются, и прикажет снарядить его личный отряд воинов сопровождения из трехсот всадников. — Прикажете предупредить охрану? — наконец, решился он, видя, что Король безмолвствует. — Я еду один, — произнеся это, Финголфин чуть нахмурил черные брови, устремив взор куда-то сквозь своего оруженосца. Затем он надел темно-синий подбитый бело-серебристым песцовым мехом плащ, расшитый серебряными нитями и жемчугом, прикрепил к поясу боевой рог и шумно втянул ноздрями влажный холодный, пахнущий дождем ночной воздух. Гроза скатилась на восток. Когда вскоре конь был оседлан и Финголфин собирался выезжать из ворот замка, дождь уже перестал, но земля была пропитана влагой. Дым из-за гор исчез — все, что тлело, потушили потоки воды, обрушивавшиеся сейчас на то, что осталось от Дортониона. Отголоски далекого теперь грома были слышны в послегрозовой тишине ночи. Элеммир подошел к Королю и, оглаживая шею Рохаллора, попросил: — Государь, вы позволите сопровождать вас? Он говорил очень тихо, стараясь не встречаться взглядом с Владыкой. — Нет, Элеммир, — голос звучал спокойно, будто извиняясь. — Я один ответственен. Спасибо тебе за все... — произнеся это, он пришпорил Рохаллора и, почти сразу пустив скакуна в галоп, стрелой вылетел за ворота крепости, повернув в направлении северной границы. Элеммир смотрел вслед его стремительно удаляющемуся силуэту и успел заметить, как блеснул в свете факелов венец из белого золота, как вились в потоках воздуха длинные черные волосы Короля, сливаясь воедино с темно-синим плащом, на котором, как звезды на ночном небе, сияли серебряные нити и блестки. Фигуру Финголфина уже давно поглотила темнота ночи, а Элеммир все смотрел на освещенные факелами ворота крепости. Вдруг до него донесся протяжный звук боевого рога.