Под Варды синими сводами

      Из Хитлума мы возвращались в приподнятом настроении. Дядя Майтимо условился обо всем с Нолдараном, хоть и не раз говорил потом, что предстоит еще много болтовни, подразумевая предстоящие вскоре переговоры с упрямцами Владыки народа синдар. С нами отправился и принц Финдекано. Они с Майтимо ехали рядом, теперь неразлучные и, как мне казалось, счастливые. Путь их лежал в Химринг. Мы же с отцом и нашим отрядом стражи возвращались домой. На обратном пути дядя никуда не спешил. Напротив — они с принцем часто задерживались у какого-нибудь из встречавшихся по дороге серых валунов, объезжая вокруг, рассматривая его, словно диковину, и неизбежно отставая от основного отряда. Отец, замечая это, хмурился, бросал на них исподлобья острые взгляды, но молчал. Как и всегда, большую часть времени он был сосредоточен на собственных мыслях, безмолвно наблюдая за тем, что творилось вокруг. Распрощавшись на полпути со старшим дядей и принцем Хитлума, мы с отцом благополучно вернулись в Таргелион. Потянулись безмятежные дни. Казалось, все стало даже лучше, чем было до нашей поездки в вотчину Нолдарана. Отец уже не был таким далеким, каким виделся раньше, до моей встречи с его братьями. Теперь мы чаще виделись, больше разговаривали, но было заметно, что он сильнее прежнего грустит о чем-то. Я никогда не спрашивала о причине этой затаенной грусти, боясь разбередить и без того не дававшие забыть о себе душевные переживания. В начале весны в наши края неожиданно пожаловал из Химлада мой кузен Тьелпе. Еще в конце лета дядя Курво вскользь упомянул о том, что хотел бы отправить Тьелпе погостить в Таргелионе и познакомиться со мной, но мы с отцом восприняли те слова, как дань вежливости. Появления Тьелпе в наших краях ни я, ни отец не ожидали.

***

      — Ты еще сопляк, Тьелпе, — часто говорил ему отец, — многому тебе придется научиться. И не думай, мелкий, что я и твой дядя Турко будем возиться с тобой! Иди в кузню, живо! И он учился. Упорства и терпения ему было не занимать. Часами он мог стоять перед горном, глядя на горящее пламя, или сидеть за столом в мастерской, разбирая чертежи, или упражняться в стрельбе из лука и владении мечом на площадке во внутреннем дворе их нового пристанища, покрытом тонким слоем часто выпадающего здесь даже весной снега. Клятвы он не давал — ему тогда было, если брать за исчисление годы Анара, лет восемь. И все же он считал своим долгом следовать за суровым отцом, разделяя во всем его долю, и учиться у него. Отца он уважал. Из живых только его и уважал. А братьев отца презирал, втайне считая их кучкой праздно прожигающих вечность выродков, недостойных того, чтобы принадлежать к роду Феанаро. Деда он помнил смутно. Да, скверная у него в детстве была память. А может быть, дед просто не так часто представал перед его детским взором, чтобы было, что помнить. Имя деда было окружено для него ореолом таинственности, сопричастности к какому-то священному действу — творению прекрасного, искусству, которое только его отец смог отчасти постичь от Великого Мастера. У отца остались сделанные дедом рисунки и чертежи. Даже и того ничтожного их количества, что сохранил Куруфинвэ Атаринкэ, было достаточно, чтобы понять — дед был гениален! Ему нравилось доставать из потайного ящика в стене мастерской отца дедовы чертежи, рисунки и записи и подолгу вечерами, а часто и всю ночь, сидеть перед ними, разложенными на столе, всматриваясь, перечитывая, представляя, как и что можно сделать. Он мечтал воплотить в жизнь идеи великого деда. У отца на такое никогда бы не хватило ни духу, ни мастерства, да он и сам это знал, потому и положил все эти пергаменты кипой в потайной ящик, чтобы никогда их больше не видеть. Он часто спрашивал себя, почему серьезный, молчаливый, умный и талантливый отец постоянно таскается везде за этим самодовольным кретином Турко, который только и делает, что смотрится в зеркало, да выпрашивает у отца делать ему безделушки, чтобы, обвешанный ими, красоваться перед своей стражей. В конце концов, он решил, что бесполезно пытаться сейчас что-то предпринимать самому. Отец прав — нужно еще многое постичь, многому научиться. А когда он будет готов, он почувствует это и уйдет. Будет жить один. Впереди вечность. Мысль об одиночестве нравилась ему и нисколько не пугала. Все лучше, чем в обществе мрачного и угрюмого отца и наглого развратника дядюшки Турко с его похабными шутками. Он надеялся одно время, что отцу и его братьям удастся вырвать из лап Моринготто дедовы камни. Уж очень хотелось взглянуть на них, чтобы понять, как деду удалось их сделать. Если бы он понял, как они были сделаны, то смог бы тоже попробовать сотворить нечто великое, достойное памяти Мастера Феанаро. Прошло уже более четырехсот лет, как они переплыли море и попали сюда, в эти дикие и холодные земли. Да, уже почти пять сотен лет прошло, а он по-прежнему оставался для отца «мелким», несмышленышем, недотепой Тьелпе, которого и на охоту-то вывезти стыдно, не то что на праздник с собой взять. Ну и пусть! Не особенно-то ему и хотелось охотиться и пировать в компании с невежественными лесными дикарями из нандор или атани. Ему нравилось оставаться в крепости одному. Когда отца и Турко носило где-то на просторах Эндоре в Оссирианде, Таргелионе или Химринге, он сидел в мастерской у отца, которую уже по праву мог назвать своей мастерской, и работал часами, без перерывов на отдых, а частенько и без пищи. Работа, изучение нового, физические нагрузки — вот, что приносило радость, а пример легендарного деда вдохновлял. Когда, по возвращении из очередной вылазки в Таргелион, к бешеному дяде Морьо, отец начал заговаривать о том, что хорошо бы ему тоже отправиться туда, посмотреть тамошние земли, разведать, какие в них есть камни, какие руды и металлы, идея поначалу показалась бредовой. Потом, поразмыслив немного, он решил, что вообще-то это будет совсем неплохо. Путешествие в Таргелион даст ему определённую степень свободы. Дядя Морьо, насколько он помнил, был даже мрачнее и злее отца, а рожей был как отец, так что разницы никакой — что здесь с отцом, что там с его старшим братцем. Одним из преимуществ поездки в Таргелион было не видеть смазливой физиономии Турко, вечно подталкивающего его в бок и шепчущего мерзости, если мимо них проходила какая-нибудь вэн*. С девами дела обстояли так — их в его жизни не было и точка. У отца, когда они жили в Валимаре, была мать, которую он помнил тоже смутно, но все же лучше, чем деда. И у него самого тоже была мать — ласковая Вэнлинде из нолдор. Это были единственные женщины, чьи руки когда-либо его касались. И обе они остались в навсегда потерянном для них Амане.

***

      Март в том году выдался необычайно прохладным. Зима, казалось, не спешила передавать весне право на господство в Таргелионе. Тем утром Мирионэль вышла во внутренний двор, зябко кутаясь в тяжелый плащ на волчьем меху, чтобы, как обычно, высыпать крошки от вчерашнего ужина уже поджидавшим ее птицам. Она не особенно хорошо разбиралась в их видах, но могла отличить синицу от малиновки. Наблюдая за тем, как птицы, скача по свежевыпавшему снегу, клюют остатки вчерашнего пирога, Мирионэль вдруг услышала громкий отрывистый стук в ворота крепости. Она осмотрелась — стража предпочитала греться где-то внутри крепостных стен. Поняв, что она одна во дворе этим утром, Мирионэль направилась к воротам и приоткрыла небольшое окошко, вырезанное в правой их створке, чтобы удостовериться, что в столь ранний час к ним пожаловал с просьбой о помощи кто-то из жителей города, а не воинственно настроенный чужак — науко или атан. Открыв окошко, она чуть не отпрянула — на нее в упор смотрели два серо-синих глаза в длинных черных ресницах. Глаза эти были почти точь-в-точь как ее собственные, отраженные в зеркале. — Кто ты? — спросила пораженная таким сходством Мирионэль. — Открывай же, я совсем продрог! — послышался из-за ворот грубоватый голос. — Я — сын Куруфинвэ, внук Феанаро! Мирионэль поспешно отодвинула тяжелый засов. За воротами стоял сурового вида молодой нолдо — ее кузен Тьелперинквар. Одет он был просто — одежда хорошая, добротно сшитая, но грязная и мятая. Волосы кузена были собраны сзади в простой хвост, голову опоясывал кожаный ремешок. В руке у него был небольшой узел с вещами, за поясом — короткий меч, за плечами виднелся колчан со стрелами и лук. Мирионэль и рада была улыбнуться гостю, приветливо заговорить, но строгий взгляд кузена и его надменная поза отнимали всякое желание лишний раз делать это. Она поежилась, пропуская гостя на территорию замкового двора, и, задвинув засов, замерла, нерешительно взглянув на новоприбывшего. — Что ты стоишь, как статуя? — сдвинув брови, спросил Куруфинвион. — Я голоден и устал. Непривычная к подобному обращению, Мирионэль растерянно произнесла, потирая пальцами висок: — Хорошо, пойдем со мной, я провожу тебя в комнату для гостей, и тебе тотчас принесут поесть. Она развернулась и быстрым шагом, с пылающими щеками, направилась к двери во внутренние комнаты замка. Тьелпе молча шел за ней, скрипя по снегу тяжелыми грубыми сапогами с коваными носами.

***

      Когда Карантиру доложили, что у него в замке вот уже несколько часов гостит его племянник Тьелперинквар, он раздраженно фыркнул, но смолчал. Характер у них обоих был тяжелый, но, к счастью, оба были молчаливы и не склонны проводить время в компании друг друга. — Передай ему, что он может присоединиться к нам за ужином, — сказал Карантир слуге, пришедшему к нему с новостью о прибытии Тьелпе. За ужином, к немалому удивлению Карантира, сын Курво появился. Он сидел смирно, как всегда, и был молчалив. Карантир заметил лишь, как при виде вошедшей в залу Мирионэль, которая заняла свое обычное место по правую руку от него, племянник напрягся, нахмурился, буркнул что-то неразборчивое в ответ на ее приветствие и пожелание приятной трапезы и уткнулся носом в свою тарелку. Холод в те дни стоял такой, что даже выезжать с утра на конную прогулку не хотелось. Карантир сидел целыми днями у себя в покоях, в кресле рядом со стеллажами книг, и читал. На третий день своего пребывания в их замке Тьелпе пришел к нему с вопросом, пользуется ли он еще своей старой мастерской и может ли сам Тьелпе воспользоваться ей, а заодно и кузницей. Карантир показал племяннику путь в кузницу, а в качестве мастерской предложил помещение, которое раньше использовалось как хранилище съестных припасов, а теперь, когда был построен добротный погреб, пустовало. Тьелпе кивнул головой и взялся за работу. Ни холод, ни пыль, царившие в помещении бывшего склада, его не пугали. Через неделю начало теплеть. Морозы ослабли и, проснувшись ранним утром, Карантир почувствовал особый весенний запах в воздухе, просачивавшемся в его спальню сквозь щели в оконной раме. Решив отправиться после завтрака на конную прогулку с Мирионэль и стражей, он позвал и Тьелпе. Тот отказался, сухо поблагодарив, сославшись на занятость какой-то работой, и остался в бывшей кладовой, которую превратил за эти дни в настоящую мастерскую. Карантир не удивился отказу племянника ехать с ними и, позавтракав в обществе дочери, пошел к себе, чтобы переодеться перед прогулкой. Открыв сундук, в котором хранилась его одежда, он быстро нашел нужные кафтан и штаны, но пока рылся в ворохе рубашек, туник и прочего платья, у него возникло странное ощущение, будто чего-то недоставало. Отогнав вздорные мысли, Карантир спешно оделся и выбежал во двор, где его уже ожидала Мирионэль в компании Тулинде и Тьяро. Они вернулись с прогулки поздно, как раз к ужину, голодные и разгоряченные скачкой. Тулинде позаботилась захватить кое-что из съестного в дорогу, и все это было с благодарностью поглощено в обеденный час. Теперь же они спешили к столу, даже не заботясь о смене платья. Усевшись за длинный стол в просторной обеденной зале, Карантир и компания с нетерпением ждали, когда слуги принесут приготовленное мясо и овощи. Дверь в залу распахнулась. Вместо слуги с подносом на пороге стоял Тьелперинквар. Взгляды всех присутствовавших, и господ, и слуг, обратились на него, настолько его вид был необычен. Длинные темные волосы внука Феанаро были тщательно вымыты, расчесаны и уложены в красивую щегольскую прическу, какую любил носить Турко. На лбу Тьелпе сиял удивительной работы венец из белого металла, усыпанный ярко блиставшими самоцветами, со звездой Первого Дома надо лбом. Одет он был в темно-синий аксамитовый кафтан, расшитый серебром и украшенный жемчугом и драгоценными камнями, поблескивающими в свете ламп. Под кафтаном виднелась рубашка белого шелка, ворот и рукава которой по краям украшали мелкие жемчужины. На тонкой талии Тьелпе был повязан объемный и широкий алый шелковый кушак с золотой вышивкой. На стройных ногах надеты изящные сапоги из черной кожи с красивыми серебряными пряжками. Серо-синие глаза нолдо блестели ярче самоцветов в его венце, а на свежих щеках выступил красивший его легкий румянец. Поклонившись Карантиру, сын Курво сел за стол на свое обычное место, и во время всей трапезы не сводил глаз с Мирионэль, сидевшей подле отца. После ужина, прошедшего в почти полном молчании, Тьелпе подошел к ней и при всех протянул что-то — просто вложил в ладонь, чуть склонив голову, и тут же быстрым шагом покинул залу. Оторопевшая Мирионэль разжала пальцы — на ее ладони лежала небольшая изящная заколка для волос в виде бабочки. Бабочка была чуть больше натуральной величины и сделана из белого золота: крылья с чернеными прожилками, заполненными ярко-бирюзового цвета эмалью, на их краях поблескивали бриллианты — по пять в каждом крылышке, тельце тоже было инкрустировано совсем мелкими бриллиантами и двумя рубинами в завитках усиков. Тулинде и прочие восхищенно рассматривали это диковинное и прекрасное украшение, равного которому по мастерству исполнения и оригинальности замысла было не найти в землях Белерианда.

***

      Следующим утром, чуть свет, Карантир стоял у порога комнаты Тьелпе. На его стук ответа не было, тогда он отправился прямиком в бывшую кладовую, оборудованную теперь под мастерскую, где и обнаружил племянника. Тот сидел за столом, облаченный в свои обычные испачканные и протертые одежды и рабочий фартук, разбирая какие-то металлические осколки. На столе, помимо инструментов, стояла чашка с дымящимся квенилас и лежали заботливо принесенные кем-то свежеиспеченные, еще теплые, лепешки. — Тебе надо уезжать, — начал с порога Карантир, — собирайся. Я прикажу дать тебе хорошую лошадь — пешком далеко да и опасно. Передавай привет Турко и Курво! Племянник повернул к нему голову и молча смотрел в лицо остекленевшим взглядом. Карантир уже повернулся к нему спиной и направился к двери, но вдруг, вспомнив, вытащил из-за пояса желтоватый квадратик бумаги. — Это тебе, — сказал он, протягивая квадратик племяннику. — Намариэ, Тьелпе! Видя, что племянник сидит как истукан, Карантир положил квадратик перед ним на стол, в последний раз окинул Тьелпе укоряющим взглядом и вышел из комнаты. Тьелперинквар медленно встал из-за стола, взял в руки свернутую причудливым образом бумагу и все также медленно, словно пребывая в полусне, развернул ее. Внутри он прочел: «Оторнья*, Благодарю тебя, мой Серебряный Искусник, за дни в твоем обществе, которые ты подарил нам! Благодарю за удивительный подарок, которого ничем не заслужила! Быть твоей нареченной, а затем и супругой, стало бы великим счастьем и великой честью для любой девы. Я всем сердцем желаю, чтобы ты в самом скором будущем встретил ту, которая сможет по достоинству оценить твою душу и обратит к тебе свое сердце. Мой отец и я будем хранить воспоминание о твоем визите к нам, как драгоценность, сравнимую с той, что ты преподнес мне в дар. Пусть твой путь будет благословен и Анар вечно освещает твои дни.

Оселлья*, Мирионэль»