Под Варды синими сводами

      Как мог Орофер старался оградить сына от возможной встречи с бывшим владыкой Таргелиона и его дочерью во время пути в сторону Химринга, а потом и на Анфауглит. Хоть их воинства и следовали все время в одном направлении, войско голодрим на несколько десятков лиг опережало их объединенный отряд. Орофер не спешил. Если он был обязан, следуя заключенному с Маэдросом соглашению, предоставить своих воинов для войны с Морготом, это еще не обязывало его передать кому-то из многочисленных князей голодрим командование его отрядом. Кроме того, он и его эльдар, находясь в арьергарде колонны, вели за собой обозы с необходимым продовольствием и вещами, которые Дориат подготовил и предоставил согласно условиям соглашения. Лис уныло сгорбился в седле, замыкая вместе с Саэлоном колонну воинов, и когда Орофер подъехал к ним, сказал отцу, что вступит в сражение в рядах отряда Белега, который всегда отчаянно бросался в самую гущу битвы, не жалея ни себя, ни своих бойцов. Это неожиданное геройство насторожило Орофера, но он не стал возражать сыну. Поздним вечером, накануне первого дня сражения, он пришел в маленький шатер Тэран-Дуиля, с тревогой думая о том, что уже завтра его Лис в первых рядах конного авангарда Куталиона бросится в обещавший стать тяжелейшим и кровопролитным бой.

***

      Вечером, перед первым днем решающей битвы, в лагере братьев феанорингов было тихо. Та тишина ощущалась непривычной, гнетущей, давя на сознание своей всеобъемлющей полнотой. Слух Карантира напрасно пытался уловить в глубокой тишине металлический скрежет чьих-нибудь доспехов, скрип веток деревьев или хотя бы шелест ночного ветра. Зато сейчас он мог слышать свое дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох — едва слышное и такое привычное. Он вспомнил, как ночами, лежа рядом с Халет, прислушивался к ее дыханию, к дыханию их обоих, и ему казалось невероятным, что когда-нибудь должен наступить момент, и дыхание Халет прервется. Он не мог представить, как это — жить, а Халет не будет лежать рядом и тихо дышать. Он посчитал потом, что она прожила после ухода от него всего сорок четыре года. И сейчас думал о том, что завтра в битве он забудет о ней. Так всегда — в пылу сражения не думаешь ни о ком, даже о себе самом забываешь — просто отдаешь приказы, следишь за линией атаки, рубишь этих тварей, убиваешь их, расчищая вокруг себя пространство, двигаясь вперед, озираясь по сторонам, ища взглядом новых, чтобы опять наносить удары и рубить, рубить, рубить… Впереди еще целый вечер, целая ночь. Долго ему так лежать — без сна, с открытыми глазами, и слушать, как он дышит, и думать о Халет… Размышления Карантира прервал шорох закрывавшего вход полога — в его шатер, шелестя краем плаща, почти неслышными шагами вошла дочь. Он приподнялся на походном матрасе. — Я знала, что ты не спишь, — сказала она своим негромким голосом. — Тебе тоже не спится? Ему стало тревожно — Мирионэль никогда не беспокоила его без причины. Приходила она обычно, когда ей было не по себе, когда страх или печаль мучили ее. А они, конечно, не могли не родиться в ее душе этим вечером — он понимал это. — Отец, я хотела сказать… — она запнулась на полуслове. — Я хочу пойти к нему сейчас… Тут недалеко… — она опустила глаза. — Ты просто знай, что я буду там… Карантир сел, выпрямился, пристально глядя на Мирионэль, стоявшую перед ним со склоненной головой и опущенным взором. На ней был теплый плащ с капюшоном, скрывавший очертания ее статной хрупкой фигурки. Морьо шумно вздохнул и тоже опустил голову. Она все стояла перед ним, ожидая, что он ей скажет. Будто ей нужно услышать его одобрение, после того, как она поставила его перед фактом, что эту ночь она собирается провести с тем мальчишкой из синдар. Выждав еще несколько мгновений, пока напряжение между ними не достигло критической точки, за которой была неизвестность, он тихо сказал: — Скажи моему оруженосцу проводить тебя. — Хантале, атто*, — прошептала она, как показалось Карантиру, сквозь слезы, поклонилась и спешно вышла из шатра. Холщовый полог на входе затрепетал, словно крылья взлетающей птицы. Карантир сглотнул подступивший к горлу ком и рухнул на жесткий матрас — боль, он всегда так думал, была еще одной гранью удовольствия. Феанарион закрыл глаза, и тут же перед его мысленным взором предстала Халет. Он сжал челюсти и кулаки — воображение как назло подсовывало ему самый привлекательный ее образ — в платье для верховой езды, которое она стала носить во время их совместной жизни в Таргелионе. В голове у него почему-то крутились слащавые стихи, написанные на берегах Амана каким-то ваниа, мнившим себя поэтом. Восемь строчек, на которые он когда-то наткнулся в одной из многочисленных книг его таргелионской библиотеки: Как и ты, мой ванимельдо*, Я во тьме нашей вечной разлуки. Слез не лей, мне руку протяни ты, И приди опять в полночном сне. Мы с тобою, словно две твердыни, Что воздвигли за многие лиги И я жду, в ночи изнемогая — Твой привет чрез звезды передай…

***

      Маэдрос позаботился захватить с собой покрывала и шкуры животных, и теперь они лежали на одной из них, укрывшись шерстяным покрывалом. Его возлюбленный лежал на животе, правая рука Нолдарана была беспечно выброшена вперед. Он крепко спал. Старший феаноринг какое-то время рассматривал золотистую кожу на спине Верховного Короля нолдор, она приобрела оранжевый оттенок в свете горевших в его шатре двух тусклых ламп. Наконец, не выдержав, Маэдрос провел рукой по спине друга, от чего тот шевельнулся, прогнувшись, и медленно повернулся к нему с сонной улыбкой. — Нельо… — улыбаясь, произнес он, еще не вышедший полностью из-под власти чар Ирмо. — Разбудил? Прости… — виновато отозвался Маэдрос, всматриваясь с все нарастающим вожделением в лицо Фингона. На что тот потянулся к нему, обнял, принялся тереться лбом и макушкой о его шею и грудь, вызывая спазмы и заставляя своего любимого непроизвольно двигаться, выдавая необоримое желание. — Ты хочешь? — шепотом спросил он нолофинвиона, обвивавшего теперь его тело, словно плющ. Фингон, не говоря ни слова, закивал головой, заливаясь краской. Он все еще смущался, когда Майтимо прямо говорил ему о том, что было и его постоянным и самым сладким желанием. — Ты соблазнил меня своими косами, — не раз говорил ему Майтимо, гладя его по голове, перебирая пальцами сложные переплетения кос, с вплетенными в них золотыми подвесками и бусинами. На что Фингон отвечал: — Нет, ты соблазнил меня гораздо раньше. Помнишь, мы с тобой отправились исследовать пещеры и гроты неподалеку от Валмара? Когда начался обвал, ты прижал к себе и так крепко сжимал меня. Я только тогда увидел, какие у тебя глаза, как ты смотрел… Фингон принялся покрывать поцелуями его грудь, лаская руками живот, спускаясь все ниже. Маэдрос замер, затаив дыхание, чувствуя, что краснеет — возлюбленный бесстыдно вбирал ртом его плоть, ладонями оглаживая его бедра и живот. Тугие косы Фингона разметались, закрывая лицо, змеясь вдоль поджарой спины и покрывал. — Финьо-о… — застонал феаноринг, закусывая губы. Фингону нравилось наблюдать за выражением лица Майтимо в те моменты, когда тот позволял ему одерживать верх в их сражениях. Сначала Фингон двигался медленно и плавно, не сводя глаз с любимого лица, ловя каждый вздох Маэдроса, заглядывая в его расширенные зелено-серые глаза. А потом, навалившись всем телом, тесно прижимаясь, страстно и долго целовал его рот, обнимая за шею, запуская пальцы в медно-рыжие волосы Майтимо, сжимая до синяков его плечи и двигаясь все быстрее, все жестче. Он терял себя от исступления и сводил с ума своего любимого, повергая того в состояние близкое к беспамятству. За это короткое счастье в Эндорэ они рано или поздно должны были заплатить высокую цену. Все, что было построено за эти четыреста пятьдесят лет Бдительного Мира, рушилось у них на глазах. — Верховный Король нолдор, Финдекано Астальдо, — повторял Маэдрос, обнимая возлюбленного. Тот нахмурился, размыкая объятия. — Я отправил Эриен и Фанни в Нароград, к Артаресто. Хитлум стал опасным местом, — с горечью говорил Фингон. — А с тех пор, как не стало отца, все там начало приходить в негодность. И потом, ты помнишь? Ведь когда мы узнали, что атар… ушел… Лалвэн — ее нашли бездыханной в ее комнате… Маэдрос недоуменно смотрел на него. Его кузен продолжал: — Она сама это сделала. Я сразу понял. Они с отцом… были близки… Понимаешь? Он с силой сжал плечи Майтимо. — Финьо, — начал сдавленным голосом Маэдрос, — обещай мне, что, если я… В общем, если завтра окажется, что… Обещай, что будешь править нашим народом, — он пристально смотрел в глаза Нолдарана. Тот, качая головой, проговорил: — Нельо, я обещаю, что буду ждать тебя там, в палатах Намо. Я дождусь, мельдо*… — и он сжал ладонями лицо феаноринга, прильнув губами к его рту. Отстранившись после длительного поцелуя, Маэдрос схватил кузена за плечо и, рывком развернув спиной к себе, впечатал его тело в ворс шкуры, придавливая собой, горячо шепча в его ухо: — Не говори так, слышишь?! Ты — мой! Никто не вправе отнять тебя… Он не мог быть нежным сейчас с Фингоном. Хотелось утвердить свою власть над этим прекрасным телом, показав ему силу охватывавших его чувств. Завтра будет завтра. Они оба знают, что завтра будет пиршество смерти, и ее запах будет витать над полем, настойчиво проникая в ноздри и выворачивая внутренности. А сейчас, этой ночью, для него есть только Финьо.

***

      Орофер вглядывался в осунувшееся лицо сына. Ему показалось, что за эти несколько дней его юный йонн* возмужал больше, чем за последние несколько десятилетий. Он подошел к стоящему перед ним прямо отпрыску, положил ладони ему на плечи, вздохнул: — Что ж, Лис, нужно хорошенько выспаться этой ночью, раз враг позволяет нам эту роскошь, — сказал он, стараясь придать голосу бодрости, и похлопал сына по плечу. Лис молчал, опустив голову, его губы сжались. Взгляд Орофера блуждал по небогатому походному убранству сыновнего шатра. Вдруг он заметил два одинаковых сабельных меча, лежавших рядом с матрасом. — Клинки голодрим? Дай мне взглянуть, — попросил он, указывая на них. Тэран-Дуиль взял мечи с их места и подал Ороферу. — Это хорошие мечи, йоннин*, — пристально рассматривая со всех сторон один из мечей, произнес Лорд Орофер и кивнул сам себе. — А теперь ложись, отдыхай. — Доброй ночи, адарнин*, — тихо вымолвил на прощание Лис. Орофер покинул его шатер, и Тэран-Дуиль опустился на жесткий походный матрас. На сердце у него была тяжесть. Зачем это все: война, битвы, погони, сокровища и ценности, если он не может быть рядом с Мирионэль? Если даже не может повидать ее сейчас, зная, что она так близко от него впервые за долгое время. Завтра с рассветом он будет убивать, и будут убивать его. Страх и тот стал для него привычным, притупился. Это семнадцать лет назад, когда он впервые увидел вблизи живого орка с огромным тесаком в лапах, который летел на него, визжа и хлюпая, у него мороз шел по коже от страха, а сейчас Лис знал — нужно просто пойти туда утром и убить их. Убивать столько, сколько сможет, и просто выполнять свою задачу, следовать плану атаки, удерживать позицию… Тэран-Дуиль незаметно для себя погружался в мучительную дремоту, что была на границе между явью и сном. Он лежал на неудобной походной лежанке, закрыв глаза, и завтрашний день представлялся ему невероятно далеким, а нежные прикосновения чьей-то руки к его волосам, которые он чувствовал, наоборот — близкими и реальными. Лис приоткрыл веки и увидел склонившееся перед ним лицо, наполовину скрытое капюшоном светло-серого теплого плаща. Ему казалось, что он не выберется из паутины навалившейся дремоты. Лис протянул руку, чтобы дотронуться до призрака в плаще и с замиранием сердца почувствовал, как подрагивают пальцы, державшие в своем плену его ладонь. — Ты не спишь? — услышал он и тут же широко распахнул глаза. Мирионэль склонялась над ним, присев на край его лежанки. — Ты? Я звал тебя в госанна, и ты пришла… — пролепетал он, не веря тому, что видит. Он не договорил. Ее поцелуй — отчаянный, страстный, прервал не только его речь, но и мысли. Тэран-Дуиль как будто падал в бездну, обнимая ее, гладя ее волосы. Лис не помнил, как она оказалась рядом с ним на этой жесткой лежанке. Объятия их были тесными, жаркими, ее поцелуи пронзительно нежными, солеными и сладкими одновременно. Сцеловывая с ее щек слезы, Лис дрожащими руками прикасался к ней, признаваясь ей в своей любви в бесконечном потоке госанна. Она отвечала так же трепетно, так же исступленно: «Мой возлюбленный, мой белый бриллиант чистейшей воды, повелитель моего сердца и господин моих мыслей…». «Ты — моя Красная Луна, осветившая огненным светом твоей феа мой мир…» — вторил он. Слияние их было наслаждением, перемешанным с болью, нежностью, переплетенной с почти животной страстью, безумием, которое оборачивается просветлением. Это было слияние их феар, не только роар, пронизываемых, как казалось обоим, ослепительно сияющим светом. Когда разум постепенно вернулся к нему, он ощутил себя вышедшим из той бездны, в которую они с Мирионэль упали, обновленным, совершенно другим. Каждая секунда и каждая частица мира полнились доселе неизвестным ему смыслом, к которому он был слеп и глух, пока ее не было рядом. Теперь Лис знал, за кого и за что будет биться завтра с Врагом.