Под Варды синими сводами

      Лорд Орофер уже третий день командовал организованным отступлением войска. Таур Элу разрешил всем нуждающимся — раненым, женщинам и детям, бежавшим их Хитлума и Химринга, независимо от народности, к которой они принадлежали, пройти сквозь Завесу на территорию Дориата. Обозы тянулись бесконечной чередой. Было необходимо следить, чтобы все были устроены, накормлены, согреты и пресекать любые беспорядки. Раненых везли на крытых повозках, куда помещались сразу двое или трое. Среди них было много эдайн, были и воины из голодрим, но те оказались малочисленны. Основную массу раненых составляли свои — бойцы его отряда из эльдар Дориата вместе с лаиквенди и нандор Амдира. Наугрим уходили к себе, увозя своих нуждающихся в помощи на восток, в сторону Белегоста. Орофер заметил, насколько теплее и сердечнее их военачальники прощались с побежденным голдой, который еще недавно правил землями Таргелиона, и его братьями. Изгнанники были у гномов в почете. Торговля с ними шла активнее, заказов от них поступало больше. Орофер наблюдал за тем, как вожди наугрим по одному подходили к установленным на небольшом возвышении носилкам, на которых лежал мертвенно бледный, с синими тенями под глазами и заострившимся носом, бывший князь Таргелиона. Рядом с носилками стоял невысокий темноволосый голдо в темно-багровом плаще с воротником из волчьего меха — один из братьев, за его спиной Орофер заметил тонкую девичью фигурку. Ему казалось почти варварством то, что голодрим тащат за собой на поле битвы своих женщин. Внимательнее вглядевшись в измазанное копотью и покрытое пылью лицо юной эллет, он вдруг узнал ее — это была Мирионель, та самая нареченная Лиса, которая не побоялась никого и ничего и отправилась по наводненным орками и варгами дорогам к ним в королевство, чтобы привести подкрепление для воинов отца. Воистину дочь Темного Лорда — она стояла ровно, вскинув подбородок, спокойно и вежливо принимая прощальные слова от наугрим, кивая, отвечая что-то на кхуздул. Даже пронизывающий ветер, казалось, не был страшен ее хрупкой закутанной в шерстяной плащ статной фигуре. Все эти дни у Орофера за всеми обязанностями и заботами получалось гнать прочь мысли о сыне, но теперь, видя перед собой его невесту, он не мог не думать о том, что Лис не вернулся с поля боя. Лорд синдар спешился и подошел к группе голодрим. Дочь князя узнала его, поклонилась, шагнула навстречу, ее глаза расширились, в них читался вопрос, который не смели задать ее губы, и страшная догадка. Орофер поклонился стоявшему рядом с ней брату умирающего голдо, взглянул на деву и молча покачал головой, отвечая на ее не заданный вопрос. Он не в силах был говорить что-либо. Да и что тут скажешь? Постояв несколько мгновений перед нею со склоненной головой, Орофер медленно развернулся, не смея более встречаться взглядом с дочерью Темного Лорда, и скорым шагом, не оборачиваясь, направился прочь, туда, где его ожидал слуга, державший под уздцы его коня. Тэран-Дуиль пал в этом сражении вместе со многими другими. Черная вязкая горечь потери разливалась внутри при мысли о том, что стройное статное тело его сына сейчас лежало, неузнаваемое, истерзанное, придавленное сотнями других тел, в огромном кургане Хауд-эн-Нирнаэт, а душа предстала перед властелином небесных чертогов. Конечно, Лорд синдар искал Лиса среди раненых в лагере голодрим, лично ездил осматривать их полевой госпиталь за невысокой горкой, не доверяя своей страже. Приехав туда, он униженно спрашивал у встречавшихся ему целителей и их прислуги, ухаживавшей за ранеными, не видел ли кто среброволосого молодого воина, не слышал ли кто-нибудь имени Тэран-Дуиля, сына Орофера, не знает ли, где он. Никто не видел, никто не знал. Ему удалось найти Саэлона, он был ранен копьем в спину и лежал пластом на сложенных в несколько слоев походных одеялах. Саэлон рассказал ему, что последний раз, что он видел Лиса, был, когда тот приказал ему вынести на своем коне из боя раненного лорда голодрим. Ценой неимоверных усилий, будучи сам ранен, Саэлон добрался до лагеря изгнанников и передал бесчувственное тело князя их целителям. Вскоре подоспел один из его братьев — Лорд Маглор, благодарил, приказал обеспечить Саэлона всем необходимым. А браннон Тэран-Дуиль остался там, в самом пекле сражения. Выслушав рассказ Саэлона, Орофер, содрогнувшись, подумал, что самое мучительное было еще впереди. Он с остатками отряда возвращался в Нан-Эльмот, в свой замок, и ему предстояло известить о своем возвращении жену. В каких словах он будет рассказывать ей о том, что произошло с ее Цветушей Весной, он не знал.

***

      Мирионэль сидела рядом с телом отца в маленькой палатке. Со дня битвы прошла уже неделя. Они спешно отступали к Амон-Эреб под командованием Маглора и близнецов, к вечеру валившихся с ног от усталости. На долю Кано выпали самые тяжелые обязанности: он распоряжался приемом раненых, устройством обслуги и относительно боеспособных воинов из атани и остатков армии Нолдарана вместе с собственными бойцами на стоянки, сборами всех желающих, включая беженцев из Химринга, — женщин и детей, для отправки в Лестанорэ*, церемониальным чествованием павшего в схватке с драконом короля наукалиэ и переговорами с лаиквенди и синдар относительно обустройства на их землях беженцев из нолдор. При этом у него хватало сил приходить к ней время от времени, приносить бульона и лепешек, прося поспать, пока у отца побудет кто-нибудь из его стражи. Курво постепенно шел на поправку. Надменный и капризный Келегорм, не позволявший никому, кроме Куруфина, приближаться к себе, теперь сам не отходил от младшего брата, суетился вокруг него, стараясь окружить того всеми возможными в походных условиях удобствами и выполняя роль его сиделки. Было странно наблюдать, как этот избалованный вниманием и праздной жизнью признанный красавец пестует сурового Курво, бегает к целителям за бальзамом, сам втирает его в обработанные и очищенные им же раны, как поит брата теплым перепелиным бульоном, мелко кроша в него куски лепешки, как расчесывает темные спутавшиеся волосы Атаринкэ, молча принимавшего все ухаживания. Близнецы уже через пару дней с помощью целителей оправились от полученных ими легких ран. Только очень уставали за день, помогая Кано. Вечерами во время стоянок они ходили за ним хвостом, тот жалел их, просил ложиться пораньше. Они спали обнявшись, мыли и причесывали один другого и стали неразлучней, чем прежде. Приходя проведать Морьо, Амбаруссар приносили Мирионэль свежезаваренный отвар из трав, чтобы придать ей сил, и сушеных фруктов — их любимого лакомства, и просили ее отдохнуть, готовые заменить ее. Маэдрос был хуже раненого. Лежал пластом, закрыв глаза, отказывался есть, отворачивался, если с ним пытались заговаривать. Маглор пришел к нему в палатку, принеся с собой влажное полотенце и чашу с бульоном. — Нельо, — тихо позвал он, тронув старшего за плечо, — торонья… Ответом ему было молчание. Маглор тихо вздохнул, но терпеливо, отставив в сторону чашу, протянул руки и повернул к себе лицо старшего. Тот сильно ослаб за эти дни почти без пищи и не мог оказать брату сколько-нибудь существенного сопротивления. — Я сейчас промою рану, хорошо? — он осторожно разматывал бинт повязки на голове Маэдроса. — А потом ты выпьешь это, — продолжил Кано, кивая на чашу с дымящимся бульоном. — Мирионэль хотела зайти к тебе проведать, но я сказал, что завтра ты сам к ней придешь. Морьо тяжело ранен, без сознания все эти дни, и бедняжка вся извелась, день и ночь проводит подле него, — он помолчал. — Ты знал, что у нее был нареченный, сын какого-то Лорда из синдар? Нам сказали — он пал в сражении… Вдруг старший брат поймал запястье Маглора, протиравшего мокрым полотенцем его висок. Нельо заглянул ему в глаза, его взгляд был осмысленным и полным горечи: — Прости, Кано, я вел себя как… — Он зажмурился, сжимая его руку, и еще раз прошептал: — Простите меня… — И уже громче, отчетливее: — Завтра я сам займусь всем. Такое больше не повторится, обещаю. — Брат, тебе не за что просить прощенья, — молвил Кано, опуская голову, голос его дрогнул. Выпустив запястье Маглора, старший феаноринг притянул его к себе и крепко обнял.

***

      Карантир Темный лежал неподвижно на своем ложе из свернутых покрывал, укрытый одеялом из шкуры медведя. Кожа его приобрела голубовато-синий оттенок. На лбу то и дело выступал мутный пот, губы почернели. Мирионэль меняла повязки на самых глубоких ранах — порезах на боках и на бедре — там, куда вошла отравленная стрела. Остальные царапины она протирала влажным полотенцем вместе со всем телом, которое, казалось, таяло на глазах. Она почти не спала, лишь изредка позволяя дремоте одолевать себя, когда замечала, что отец дышит ровнее. Карантир так и не приходил в сознание со дня битвы. Не было заметно никакого движения зрачков или пальцев. Держа его за руку, вглядываясь в ставшие фиолетовыми веки отца, Мирионэль впервые пожалела о том, что она — дочь смертной. У нее не было дара врачевания, как у многих из квенди, и она не могла мысленно дотянуться до сознания отца в осанвэ — ей не хватало сил, слишком глубоко он погрузился в сумрачные слои. Сидя перед неподвижным телом Карантира, она разрыдалась от страха и отчаяния, овладевших ее душей. Нет! Она не сдастся так легко, не позволит смерти забрать у нее и отца, как она унесла мать и Лиса, такого прекрасного, полного жизни, страсти и отваги! Сейчас ей просто нельзя думать о себе и своих страданиях. Она обязана спасти отца! Она найдет способ, средство… Должно быть средство! Позвав стражу ненадолго остаться подле Карантира, Мирионэль кинулась разыскивать главного целителя. Найдя его на другом конце их стоянки, она застала его обрабатывающим рану голени одного из воинов. — Почти закончили, — говорил Менелион, обращаясь к ассистирующему ему помощнику и самому раненому, — но еще пару дней нужно полежать. И обязательно бальзам, понятно? Краем глаза он заметил ожидавшую у входа в шатер запыхавшуюся Мирионель. Отпустив раненого, которому его слуги, поддерживая за плечи, помогли покинуть шатер, Менелион жестом пригласил Мирионэль войти и поклонился. — Госпожа Мирионэль, — он нахмурился. — Ему хуже? — Менелион, — заговорила та, сдерживая рыдания, — он не приходит в себя, очень слаб. Я подумала, что должно быть средство… Ты можешь научить меня… — О чем вы? — он хмурился сильнее прежнего, потирая лоб тонкими длинными пальцами. — Ему нужна жизненная сила… Я могла бы дать ему свою, но не знаю как… Научи меня!..

***

      Они с Нельо и близнецами стояли, склонившись над картой Северного Оссирианда, по выжженной орками земле которого сейчас отступали к их последнему оставшемуся форпосту на Одиноком Холме, когда в шатер просунулась голова личного помощника главного целителя. Он нашел взглядом Маглора и кивнул ему, тихо сказав по осанвэ, что Менелион просит его зайти к Лорду Морифинвэ. С заходящимся от волнения сердцем, хмурясь от напряжения, Маглор, оставив братьев, проследовал за слугой. Войдя в шатер, он увидел Мирионэль, лежащую на боку рядом с Морьо, одной рукой она обнимала его. Над ними стоял Менелион. — Что здесь случилось? — спросил целителя встревоженный Маглор. — Она проспит пару дней. Сейчас обоим нужен покой, — тихо отозвался тот. — А вас я прошу обеспечить его. — Ты позволил ей отдать свою силу? — глаза Маглора гневно сверкнули. — Она настаивала, я не мог отказать в ее просьбе. Пусть кто-нибудь побудет с ними. Я возвращаюсь к себе. Коротко поклонившись, он покинул шатер. Маглор, поджав губы, медленно опустился на низкий походный табурет.

***

      Тэран-Дуиль открыл глаза. Точнее, получилось открыть только правый глаз — на левом была повязка. Вокруг была темнота, над ним колыхалась ткань крытой повозки или палатки. Судя по дергающим и раскачивающим движениям его ложа, он лежал в повозке, находящейся в движении. Попробовав двинуться, он вдруг понял, что его руки привязаны вдоль тела какими-то путами. Очень хотелось пить. — Пить… воды… — хрипло произнес он запекшимися губами. Это были первые слова, произнесенные им с тех пор, как он был доставлен в полевой лазарет нолдор Восточной Армии. По личному распоряжению главного целителя за ним все это время ухаживал один из прикрепленных к лазарету слуг-помощников. Он омыл его, промыл и обработал раны и ожоги, наложил повязки, крепко привязав руки Тэран-Дуиля вдоль тела, чтобы тот в забытье не прикасался к ранам и не повредил себе. К страшной ране на лице юного синда даже сам Менелион не знал поначалу, как подступиться. Предстояла нелегкая операция. Испробовав все известные ему обезболивающие заклинания, целитель решил, что необходимо для начала промыть и дезинфицировать рану. Приказав слугам держать голову несчастного, он срезал опасной бритвой остатки бело-серебристых волос с висков и лба, а потом взялся осторожно промокать обеззараживающим отваром. Глаз парня, вопреки первоначальным опасениям, оказался цел, только потерял способность видеть — зрачок был затянут белой пленкой, оголенные мышцы, сухожилия и часть скуловой кости после обработки Менелион приказал прикрыть легкой повязкой и менять ее не реже одного раза в день. Он надеялся, что с помощью известных ему магических приемов, заклинаний, отваров и мазей ему удастся постепенно полностью вернуть этому синда как зрение, так и утраченный облик. Молодость и выносливость его пациента являлись союзниками в этом дерзком замысле.