27. Страх
1 октября 2015 г., 13:47
И в нетерпении своем не стали они ждать, но тотчас разбудили супруг своих. Так и вышло, говорят эльдар, что первым, что увидели эльфийские женщины, были их супруги, и любовь к мужу была первой их любовью, и лишь потом познали они любовь к чудесам Арды и благоговение пред ними.
Дж.Р.Р.Толкин «Квенди и эльдар»
— Вам так к лицу этот темный цвет, браннон, — улыбался Саэлон, оправляя на мне только что сшитый стараниями матушки и бывших при ней десси кафтан из темно-синего бархата, вышитый на груди, воротнике и манжетах причудливым узором из серебряных нитей и украшенный россыпями мелких бриллиантов. Я вздохнул — выздоровление далось мне тяжело, хоть отец и сделал невозможное, чтобы поставить меня на ноги, а матушка отдала мне столько сил, что сама ослабла и побледнела, проводя у моей постели дни и ночи. Все было давно готово к тому, чтобы мы с Саэлоном и дюжиной стражей отправились в крепость Амон-Эреб. Я чувствовал, что Мирионэль находилась там. Не зная ничего о судьбе ее отца — Саэлон сказал, что когда он доставил Лорда Карантира в лагерь князей голодрим, тот был на последнем издыхании и мало чем отличался от мертвого, я был уверен, что его братья позаботились о ней. Сожалел я лишь о том, что сам не мог до этого дня сделаться ее опорой. Едва начав выздоравливать, я непрестанно думал о Мирионэль. Мое тело, открыв вместе с ее плотскую ипостась мелет, скрепившую навечно наши судьбы, влекло меня к Каран-Итильде не меньше, чем моя душа. Встревоженный тем, что мы с ней так и не смогли увидеться и получить вести друг о друге из-за проклятого змея, чуть не отправившего меня прямиком в палаты Властителя Судеб, я, как только почувствовал себя в состоянии держаться на ногах, решил отправиться в крепость Амон-Эреб, чтобы увидеть ее. Мне не терпелось получить возможность вновь прикасаться к ней: дотрагиваясь до кончиков ее пальцев, обнимая за плечи, вдыхать запах ее волос, заглянуть в ее сине-серые глаза-омуты. Я знал, что война с Морготом продолжится, вынуждая нас ждать, может быть, в течение долгих лет, возможности пожениться и зажить мирной жизнью. Тогда же я осознал, что безрассудство не всегда является признаком воинской доблести, а испытывать страх не является чем-то постыдным. Я боялся, боялся не суметь или не успеть по вине Всеобщего Врага прожить с Каран-Итильде годы мира и счастья, и что моему самому горячему желанию — засыпать, держа в объятьях ее стройное гибкое тело, не суждено будет исполниться. Надеясь на снисхождение к моему внешнему виду моей нареченной и осматривая себя в зеркале, я заметил, что волосы уже начали заметно отрастать и теперь ершились, создавая вокруг головы тонкий светлый ореол. Было странно и непривычно видеть их такими короткими. Уши без обрамлявших их длинных прядей выглядели оттопыренными, шея казалась совсем тонкой, а глаза огромными. Ко мне вошла матушка, держа в руках драгоценный пояс, усыпанный переливающимися самоцветами и украшенный заклепками из белого золота и бриллиантовыми пряжками. — Надень его, — она сама, улыбаясь, обернула блистающий исходившим от камней светом пояс вокруг моей талии. — Моя леди, — я поклонился, осматривая заодно и слепивший глаза пояс, — мама, он слишком прекрасен… — в смущении я не знал, как благодарить ее. — Это память о брате, — сказала она, обнимая меня, — ты ведь стал таким же отважным воином, каким был он. Дэнетор, ее брат и Владыка народа лаиквенди, был храбрым воином. В Первой Битве за Белерианд он, не дождавшись подкрепления воинов Таура Элу, атаковал армию Моргота и пал, попав в окружение. Мама считала, что Владыка умышленно держал в засаде свое войско, дожидаясь, пока измотанный сражением с армией лаиквенди и нандор противник не ослабнет и не потеряет бдительность. Она крайне редко покидала отцовский замок и избегала встреч с Тауром Элу, считая свой род превосходящим его по знатности и величию и не в силах простить смерть брата. Матушка и ее брат вели свой род от одного из первых эльдар, что пробудились у берегов озера Куивинен. Энель и Энелье были их прямыми предками. В то время как мой отец был сыном Эльмо, младшего брата Таура Элу, на которого, как говорили, я был похож даже больше, чем на отца. Внезапно появившийся на пороге отец застал нас стоящими обнявшись перед большим зеркалом. Он запыхался, его верхний кафтан из тяжелой серебристой атласной ткани, вышитой черными цветами, был весь в брызгах дорожной грязи. Видно было, что он только что прибыл и очень спешил по дороге. — Лис, нужно поговорить, — сказал отец, стараясь придать голосу обычную деловитую манеру. — А ты, мой лесной цветок, иди к себе и прикажи твоим девам собираться в дорогу. Я скоро приду и все расскажу тебе, — он взял матушку за руку, подводя ее к двери. На ее попытку что-то сказать в ответ отец прильнул к ее губам в коротком поцелуе и тут же захлопнул дверь, оставив маму в коридоре. — Куда ты собрался? — он повернулся ко мне, хмуря брови. — Я еду в Амон-Эреб, отец. Мирионэль там, я должен ее увидеть, дать ей знать… — Послушай меня сейчас, — перебил он меня на полуслове, приближаясь и крепко хватая за плечи, — я только что из столицы — по приказу Таура Элу все дороги, ведущие в королевство, перекрыты, вдоль границ стягиваются регулярные войска, выезд из Дориата строжайше запрещен! Дядя обязал всех благородных особ с домочадцами в кратчайшие сроки прибыть в Менегрот… — отец прикрыл глаза и опустил голову. — Мама не захочет ехать, — ответил я, потрясенный сказанным. — Значит, леди Нифрелас привезут в столицу под конвоем, — мрачно ответил отец. — Прошу тебя, ради твоей матери, не делай глупостей! Мы все в опасности, пойми?! — он заглянул своими ярко-голубыми глазами в мои, встряхнув меня за плечи. Не зная, что ответить, и будучи в замешательстве, я чувствовал, как мечта о счастье с моей Красной Луной ускользает все дальше.***
Мирионэль сама не знала, сколько в ней было от квенди и сколько от атани. Нолдиэ она или все-таки атанет из халадинов. Бывали мгновения, когда ей казалось, что она не относилась ни к тем, ни к другим. После гибели Лиса Мирионэль старалась все время занимать себя чем-нибудь, помогать Тулинде и другим немногочисленным бывшим в крепости нисси и проводить с отцом столько времени, сколько он сам пожелает посвятить ее обществу. Они оба изменились после Нирнаэт Арноэдиад. Переживая личную потерю и насмотревшись на смерть, страшные раны, страдания и трагедии многих бывших с ними квенди и атани, Мирионэль сделалась молчаливой. Печаль и скорбь не покидали ее сердца, как будто часть ее была безвозвратно утеряна, упокоившись в некрополе во дворе их крепости, в Кургане Слез, в вырытой на холме неглубокой могиле, там — где были погребены павшие в битве воины. В отце она находила подобие утешения. Карантир же находил это утешение в ней. Он заметил, как дочь мгновенно повзрослела после битвы, и ругал себя за то, что согласился на настойчивые уговоры взять ее с ними на Анфауглит. Сам не желая расставаться, стремясь держать Мирионэль рядом с собой так долго, как только возможно, он обрек дочь на жестокие страдания, заставив видеть вокруг себя страшные картины смерти и горя. Морьо помнил, что Мирионэль потеряла в той битве нареченного. Он не стал тревожить ее рассказом о том, как этот молодой синда спас его от неминуемой гибели, вывез из окружения и приказал доставить к ним в лагерь. Карантир больше других знал, как это — обрести счастье, начав чувствовать его вкус, и тут же потерять навсегда. Лишь оказавшись при смерти, погрузившись в туманные слои предшествовавшие залам Намо, Морьо почувствовал, насколько же дорога ему Мирионэль. А когда он понял, что появившаяся вдруг сила, что позволила его телу превозмочь действие орочьего яда, исходила от нее, отдавшей ему часть своей благодати, Карантир ощутил себя так, как не чувствовал даже в самые счастливые дни с Халет. Он был нужен, дорог, любим, за него боролись, рискуя собой, отдавая ему часть себя… Морьо и до этого знал, что Мирионэль испытывает к нему полудетскую восторженную привязанность и почтительную робкую благодарность, хотя они никогда не говорили об этом. Теперь говорить стало еще сложнее, да и не было подходящих слов, и он молча глядел на нее, сидящую с вышиванием у его постели. — Начинает холодать, — как-то заметила она, выглянув из смотрящего во внутренний двор окна его покоев. — Это ничего, — ответил Морьо, — скорее бы выпал снег… — ему вспомнились их с Тьяро тренировки с мечами во дворе крепости в Таргелионе. — Знаешь, близнецы привезли вчера красивого жеребчика черной масти, — задумчиво отвечала его дочь. Вороной пал в последний день битвы, и Карантир все это время оставался безлошадным. — Ты соскучилась по конным прогулкам? — он чуть улыбнулся. — Как только ты совсем поправишься, — заговорила она, садясь на край постели и легко касаясь его руки, — мы обязательно отправимся гулять. Лапсэ ждет не дождется возможности побегать.***
На этот раз всегдашняя проницательность изменила Ороферу. На совете его дядя ни словом не обмолвился о сильмариле, но сказанное им заставило содрогнуться всех присутствовавших. Ссылаясь на опасность, исходившую от Моргота и его приспешников, а также на угрозу, которую, по его мнению, представляли теперь для Дориата князья голодрим, обосновавшиеся близ восточной границы и не сдерживаемые более волей Верховного Короля, Таур Элу обрекал Дориат на полную самоизоляцию. — В связи с нарастающей внешней угрозой от наших давних врагов с севера и убийц-изгнанников, прибывших из-за моря, сделавших своим логовом Одинокий Холм, я принял решение о закрытии границ Дориата для въезда и выезда. Мы должны сплотиться перед лицом нависшей над нашими землями опасности, и я призываю всех вас прибыть в Менегрот в сопровождении домочадцев, дабы мои воины могли защитить вас и ваши семьи от любых возможных посягательств из вне… Приказ в самые кратчайшие сроки приехать в столицу, где они будут размещены в королевской резиденции, вокруг которой выставили несколько укрепленных рубежей обороны, ошеломил не только Лорда Орофера. Указом Таура Элу князья голодрим были объявлены вне закона, любые контакты с ними равнялись государственному преступлению и жестоко карались. Вдоль границ Дорита на дорогах были расставлены посты. На территорию королевства можно было пройти лишь с высочайшего соизволения. Измученный долгой скачкой и размышлениями о том, что могло подвигнуть дядю к подобного рода мерам, Орофер предчувствовал, что, находясь в Менегроте, все они окажутся в гораздо большей опасности, нежели здесь, в его маленьком замке. Ясно было, что некогда бесстрашный Элу Тингол боялся и не просто боялся, а до истерического смеха и ночных кошмаров. И боялся он не Моргота, о котором всегда презрительно отзывался как о «черной крысе», не находящей лаза в его дом, а князей из-за моря, отношения с которыми до сего дня строил с позиции сильного. Что же изменилось, если теперь, несмотря на надежную Завесу, он отгораживался от них каменными стенами укреплений и рядами своих вооруженных воинов?
