Под Варды синими сводами

      Шли месяцы. Все они переживали вынужденное заточение в королевской резиденции Менегрота мучительно. Лорд Орофер проводил время в обществе Келеборна, его очаровательной весс и других благородных эльдар, разделявших с ними вынужденное пребывание во дворце Элу Тингола. Леди Нифрелас сторонилась всех, сидя в своих покоях, коротая время за вышиванием и изобретая новые узоры и украшения для одежд и драгоценностей своего ненаглядного Лиса, которого она любила даже больше, чем мужа. В свое время, увидев молодого Орофера, привезенного его отцом в столицу Линдона, принцесса не могла оторвать восхищенного взора от его дивно сложенной фигуры, белой кожи, ярко-голубых сияющих как звезды глаз и густых, доходивших до талии, серебряных волос с перламутровым отливом. Страстная любовь поразила ее, словно удар молнии, и она всей душой пожелала стать его супругой. Юный родич Таура Элу смотрел на нее с нескрываемым интересом, оказывая всяческие знаки внимания и уделяя ей достаточное количество времени, чтобы она могла влюбиться в его голос, взгляд, аромат волос и улыбку. Орофер уже тогда в совершенстве постиг многие премудрости магического искусства Мелиан, и ему не составило труда очаровать свою нежную избранницу. После свадьбы они приехали в замок его отца. Тогда Нифрелас поняла, что ее юный супруг, по-прежнему обходительный и внимательный к ее просьбам и потребностям, начал мало-помалу отдаляться от нее. Она терзалась, винила себя и всем своим существом привязалась к Ороферу, чинная вежливость которого ранила юное сердце леди Нифрелас больнее, чем это могли бы сделать упреки и дурной нрав. Даже во время любовной игры она ощущала его отчужденность и при этом видела, что он отнюдь не избегает близости с ней, наоборот, — ей казалось, он стремится сделать ее регулярной. Орофер настойчиво добивался ее, а его движения и ласки при этом были жесткими и монотонными. Часто случалось так, что он ложился на спину, прикрыв веки, распростершись на их широком супружеском ложе, и, держа ее сидящую на нем за бедра, совершал ритмичные движения. Она видела его подрагивающие ресницы, приоткрытый рот, слышала, как он дышит — прерывисто, вдыхая жадными глотками нагревшийся от жара их тел воздух. Нифрелас страстно хотела детей, а он не спешил. Ему понадобилось время, чтобы оценить и полюбить ее и тоже захотеть привести в мир дитя. Когда это случилось, его чувственность приобрела привкус нежности, любования, заботы о жене, но в то же время окрасилась в более яркие цвета пробудившейся в его сердце страсти. Леди Нифрелас никогда не признавалась в этом мужу, но она сразу поняла, когда они познакомились, что он пытается воздействовать на нее магией любовных чар. Это лишь польстило ее самолюбию. Она бы и без всяких магических манипуляций полюбила юного Орофера за сочетание несвойственной ей самой рассудительности и холодной расчетливости с внутренним благородством и полным сознанием собственного превосходства над окружающими. Ее обожаемый Тэран-Дуиль внешне был почти точной копией отца, от нее унаследовав лишь зеленовато-голубой цвет прозрачных глаз. Он родился поздней весной, как раз тогда, когда вся природа того края, где выросла его мать, уже освободилась от зимних оков и расцветала, каждым раскрывшимся бутоном, каждым нежно-зеленым листиком, каждой молодой веткой радуя ее взор и сердце. В память об этой прекрасной поре, любуясь цветом глаз новорожденного сына, она назвала его на своем родном наречии — Цветущей Весной. Орофер прозвал его Лисом за по-лисьи чуть приподнятый кончик носа, придававший всему прекрасному лицу их сына сходство с этим животным.

***

      Как и многие другие молодые эльдар благородного происхождения, Тэран-Дуиль по прибытии во дворец Владыки Тингола был определен в королевскую гвардию, где нес посменную службу в карауле. Гвардией, занимавшей оборону вокруг дворца и на нескольких уровнях внутри него, командовал Маблунг, прозванный Сильная Рука. Высокий, широкий в плечах, с налитыми сталью мускулами, одетый в кольчугу и легкий доспех, Маблунг всегда имел вид воина, готового в любой момент броситься в бой. Панцирь его доспеха золотился, подобно волнистым локонам длинных пышных волос военачальника. У Маблунга, обладающего практически неограниченным доверием Тар-Мелиан, были свои разведчики и осведомители за пределами Дориата, что позволяло ему узнавать обо всех важных событиях вне границ королевства одним из первых, чтобы затем поспешить в покои боготворимой им королевы и рассказать ей последние новости Белерианда. В один из вечеров, когда Тэран-Дуиль привычно стоял в карауле крайнего рубежа обороны, опоясавшего покои Таура Элу, его супруги и их приближенных, к нему подошел Маблунг и, положив тяжелую ладонь на его плечо, спросил: — Ну как служба, сын Орофера? — он хмурился и казался опечаленным. — Я не жалуюсь, — ответил Лис и сжал губы в струну, опуская взор. — Пропустим по стакану, идет? — не дожидаясь ответа, Маблунг, прихватив Лиса за плечо своей железной хваткой, направился с ним в караульную. Налив обоим крепкого красного вина трехлетней выдержки, Маблунг уселся за грубо выточенный деревянный стол. Лис присел напротив и недоуменно смотрел на него. — Он мне про тебя рассказывал, — начал Маблунг, всматриваясь в лицо Лиса в тусклом свете единственной горевшей в комнате лампы, — говорил, что ты хоть и мал еще, но дельный, сообразительный, — он замолчал, отпивая вино. Лис тоже сделал несколько глотков. Вино было очень крепким. — О ком вы? — с сомнением спросил он. Тэран-Дуиль догадывался, что речь о его дорогом наставнике. — Вчера мне донесли, — набрав воздуха в грудь, продолжал Маблунг, словно не слышал вопроса, — вчера мне донесли, что он был убит… Тот самый проклятый адан, что прикончил Саэроса… Повисла тишина. Лис лишился дара речи, услышав эту новость. — Он к тебе очень привязался… Я решил, что ты должен знать, — снова заговорил начальник стражи. — Теперь все кончено — Тугой Лук обрел, что искал… Внутри у Лиса словно провели холодным лезвием. Даже дыхание перехватило. Он как рыба глотал ртом воздух, не в силах подняться на ноги. Дрожащей рукой он дотянулся до чаши с вином и осушил ее в два глотка. Маблунг поднялся со своего места и сказал, ставя на стол свою пустую чашу: — Иди к себе сейчас, я прикажу тебя подменить. Мне нужно доложить госпоже. Было лучше, чтобы никто не видел Лиса на боевом посту в таком состоянии — утром того дня в Менегрот пожаловала большая делегация наугрим Ногрода. Впервые за многие месяцы на лице Владыки Тингола вместо беспокойства отобразилось торжество. Он улыбался, гордо вскинув подбородок, а на бледном лице рдел едва заметный румянец. Всем своим видом Таур Элу показывал, насколько пришедшие наугрим пришлись ко двору. Им отвели лучшие гостевые покои в огромном дворце, и в честь их приезда королевский обед изобиловал умело приготовленными угощениями, подававшимися лишь по большим праздникам. Пошатываясь, Тэран-Дуиль кое-как добрался до своих покоев и рухнул на кровать, не раздеваясь, сняв лишь тяжелый пояс с прикрепленными к нему кинжалами и мечами. Он думал о своем наставнике, не веря в его гибель. Ведь он так и не успел научиться у Белега стольким вещам, не перенял столько знаний, не рассказал ему всего, что хотел, и сам не смог задать учителю и другу столько вопросов, ответы на которые желал бы знать. Лис так и не спросил его о леди Галадриэль. Ведь это из-за нее Куталион так отчаянно бросался каждый раз в самую гущу боя, всегда стремясь быть там, где война, поближе к смерти. От этих мыслей у Лиса закружилась голова. Его прошиб холодный пот. Он представил, каким адом должна была быть жизнь всегда веселого, улыбчивого, любящего шутить Белега, и мысли сами собой перенеслись в ту ночь, когда он понял, какое наслаждение приносит слияние тел. Каждый вечер Тэран-Дуиль засыпал в отведенной ему комнате в королевских чертогах думая о Мирионэль. В его ночных мыслях тревога и страх смешивались с нестерпимым обжигавшим хроа желанием. Он ворочался на ложе, ища удобного положения, чувствуя, как пульсирует там, под покрывалом, плоть и, сминая подушки, сжав в кулаках простыни, тихо стонал, вздрагивая и глубоко вздыхая, от не находящего выхода томления. В ту ночь, как и в предыдущие, Тэран-Дуиль погрузился в сон совершенно измученным, с волосами мокрыми от пота и гулко стучащим в груди сердцем. Из сна его вырвал крик трясущего его за плечи Саэлона: — Просыпайтесь, браннон! Во дворце тревога!

***

      Они жили в своем маленьком форте на Одиноком Холме и та скудная информация, которую сыновья Феанора получали из-за его пределов, не могла удовлетворить потребность в ней Маэдроса и его братьев. Вернувшийся из Нарготронда гонец сообщил, что там ничего не знают о судьбе Тьелпе. Было известно, что он в составе отряда, ведомого кузеном Артаресто, воевал в рядах Западной Армии Нолдарана Финдекано. Из боя он не вернулся, как и две трети тех, кто был в отряде Ородрета. Услышав эти новости о сыне, Куруфин метался по крепости как умалишенный. Все эти годы он изводил себя мыслями о Тьелпе. Не мог простить себе его потери. Тьелперинквар, его единственный сын, наследник Феанаро, талантливый и смышленый, любящий труд и упорный в достижении результата. Он был потерян навсегда… Теперь уж кто знает, как все завертелось? Эта синдарская ведьма, ублюдок Финдарато, его святоша братец Артаресто, толпа горожан и влюбленный Турко посередине. О Турко Куруфинвэ думал со злобой, тесно переплетенной с другим чувством. Красавчик Турко — ему бы родиться девой, но нет, угораздило же появиться на свет мужчиной, как и он, Курво. Пятый сын Феанора любил Келегорма. Одно дело — любить жену, его Вэнлинде была среди самых прекрасных дев нолдор, и совсем другое — этот смазливый старший брат, казавшийся младше его. У Курво, как у их отца, мужественность была написана в глазах и била из всех пор на теле, а Турко был много нежнее по натуре, пошел в мать. Он вздрагивал и мелко дрожал, когда Курво обнимал его сзади, прикасаясь к самым чувствительным местам его совершенного тела, сминая одежду, шепча в осанве горячие слова, зарываясь лицом в крупные золотые кольца его пышных кудрей. Его прекрасный Тьелкормо стонал, умоляя: «Еще, еще, ну же…» доводя до исступления и так терявшего всякий разум Курво. Он был его бесом, личным Проклятием и его ненаглядной красой, и тоской, и самой гибельной страстью, без которой Атаринкэ не мог жить. Чувствовал, что не мог. Морьо, товарищ их детских игр, с которым поначалу они были неразлучны, проводя втроем свободное от учебы в мастерской отца время, постепенно, то ли почувствовав что-то, то ли тоже обнаруживая характер одиночки, отделился от них, став больше общаться с их старшим. Они повзрослели, но Турко по-прежнему льстило такого рода внимание брата. Он тоже тянулся к нему, бессознательно выбрав Курво себе в любимцы. Они еще в детстве научились говорить в осанве. И это настолько увлекло обоих, так им нравилось, что уже будучи юными квенди, и потом, во взрослом возрасте, здесь, в этих холодных негостеприимных землях, они мало разговаривали. За них говорили их мысли. Особенно Атаринкэ нравилось мысленно разговаривать с Турко, когда они уезжали вдвоем на охоту, взяв с собой лишь нескольких гончих из его огромной своры. Ночевали в лесу, в палатке, и Турко жарко обвивал руками его шею, прижимался к нему, улыбаясь, называя его ласковыми словами, прося как всегда новую подвеску, сережки или уздечку для коня. Курво всеми силами поддерживал внешние приличия. Его мрачный характер одиночки и привычка к работе в кузнице и без того не привлекали толпы собеседников и знакомых. А Турко мог приходить и приходил, приносил ему коймас*, воды и фруктов. Как-то по весне он принес ему венок из цветов ниэнинкве* надел, счастливо смеясь, поверх кожаного ремешка, которым Курво удерживал волосы, работая в мастерской, и произнес серьезным голосом, заглядывая ему в глаза: — Пока мы вместе, все будет хорошо… А потом он встретил ее, колдунью. И все пошло прахом. Курво совсем не стал бы возражать, если бы его Прекрасный брат женился на аранель Лютиэн. Он четко разделял любовь к женщине с тем, что испытывали друг к другу они. Он видел, как Турко страдал, как он в бешенстве от ее постоянных и непреклонных отказов готов был кинуться из верхнего окна сторожевой башни, находившейся на небольшом пригорке, близ главных ворот Нарготронда, и сердце его сжималось от тянущей боли. За своего Тьелкормо он готов был стереть в пыль любого, будь то демон или хрупкая дева… Тьелпе, наблюдая за всеми этими страстями, хмурился, мотал головой, а потом бросил ему в лицо резкие и грубые слова, все им припомнил, знать их больше не желал. И остался, встав рядом с этим паскудой Артаресто и глядя в упор из-под сдвинутых в гневе бровей. И вот он погиб. Пал как герой и отправился к Намо, где, должно быть, проклинает его, Турко, свою жизнь бок о бок с ними, а заодно и своего деда, чьей волей они все оказались в Эндорэ. Сейчас, сидя на полу, прижавшись спиной к холодной каменной стене в одном из подземных коридоров Амон-Эреб, забравшись туда, словно жалкая крыса в нору, переживать свое горе, Куруфин спрашивал себя, почему он и его братья такие? — совсем не похожие на всех остальных квенди, добрых и правильных, добродетельных и таких светлых, что тошно становилось. Для них, семерых принцев Первого Дома, когда-то наследников трона Финвэ, этот прекрасный, гармонично созданный Единым мир был клеткой, в которой они метались и сходили с ума, каждый на свой лад.