Под Варды синими сводами

      Крепость Амон-Эреб находилась в полутора днях пути от владений Лорда Орофера в Нан-Эльмоте, и Лис летел, загоняя коня, через редколесье и пустынные степи. Он так торопился, что выехал, не надев кольчуги и легких доспехов, опоясав только пояс из грубой кожи с прикреплёнными к нему мечами и кинжалами. Ремень через плечо поддерживал его темно-зеленый плащ, скрепленный у горла драгоценной золотой застежкой-фибулой. В дорожной сумке, которую Тэран-Дуиль носил с собой, было несколько лепешек, сушеные фрукты и фляга, наполненная водой. Все необходимое для коня находилось в пристегнутом к седлу дорожном кожаном мешке. Он был в Амон-Эреб всего несколько раз и очень давно, но хорошо ориентировался и чувствовал верное направление каким-то шестым чувством, которому сам не мог дать названия. Лис стремился к своей нареченной, конь скакал во весь опор, с быстротой молнии пересекая бескрайние выжженные степи, пролегавшие между лесами Нан-Эльмота и Юго-Западным Оссириандом, посреди которого высился Одинокий Холм, на котором братья феаноринги выстроили свою крепость. Все существо сына Орофера было охвачено каким-то таинственным огнем, полыхавшим внутри него, в душе, в теле. Скачка только подхлестывала, подпитывала этот огонь. «Я иду к тебе. Наконец-то я иду к тебе…» — думал Лис. Не верилось, что вот сейчас он впервые за долгое время волен делать то, чего желает его сердце. Он совсем скоро увидит Мирионэль, может быть, сможет даже дотронуться до нее. Не утаивая ничего, он расскажет любимой, как погиб ее родитель, повинится перед ней. То, что он совершил, приведя Лорда голодрим в приготовленную Саэлоном для него и его братьев ловушку, — преступление, которое нельзя искупить, ни простить. Она возненавидит и с негодованием прогонит его прочь, проклиная его имя, — так виделась Лису их встреча. И все же, желание увидеть возлюбленную и нареченную в его душе преобладало над страхом перед ее справедливым гневом. Пусть в последний раз, пусть негодующую, но он увидит ее, и горе тому, кто вознамерится встать у него на пути.

***

Прощание с отцом, Турко и Курво было тягостным, но все же, каждый из нас старался не показывать, насколько тяжело для него это горе. Возможно, это из-за меня дяди старались держаться. Тельо и Питьо стояли, склонив головы, опустив глаза в землю под их ногами. Черты обоих с их возвращения из Лестанорэ сделались резче, мужественней, суровей. Они редко говорили друг с другом, предпочитая обмениваться мыслями в осанве, а когда отвечали на вопросы Кано, голоса их звучали совсем иначе, чем еще несколько дней назад, тише, печальней, ниже. Мы проводили много времени вместе. Кано просил их быть со мной рядом, заботиться, и они со всей серьезностью подошли к его поручению, стараясь занимать меня разговорами о всяческих мелочах. Нельо — бледный, изможденный до крайности трехдневными поисками оставленных в лесу детей Владыки синдар, которых ему так и не удалось найти, стоял, сутулясь, за спинами своих младших братьев. Утром Менелион осмотрел его, напоил успокаивающим отваром из трав и просил остаться в постели на ближайшие пару дней, чтобы восстановить силы, как физические, так и силы феа, но дядя настоял на том, чтобы присутствовать вместе с нами на прощании со своими братьями. Я не сердилась на него за слова, сказанные накануне, понимая, что он истерзал себя за учиненную им и его братьями резню в столице синдар и не выдерживал гнетущего чувства вины. На дядю Кано, по традиции, легли все заботы по организации похорон погибших, оказания помощи тем, кто был ранен и ухода за мной и Нельо. Все еще не в силах осознать до конца гибель отца и его братьев, я старалась ради него, чтобы не доставлять ему больше хлопот, чем у него итак было, не показывать своего отчаяния. Когда я увидела их, привезенных в нашу крепость оттуда, с родины Лиса, я думала — сердце разорвется в моей груди, не перенеся этого зрелища. Видеть бездыханное, израненное и обезображенное схваткой и смертью тело отца, лежащее на столе, словно туша убитого на охоте зверя, было страшно и невыносимо больно. Думаю, я не на много пережила бы отца, если бы не дядя Кано и моя верная Тулинде, которые заботились обо мне. Терпеливый, кроткий, спокойный и часто бывающий задумчив, Кано мог быть решительным и твердым, когда дело касалось того, в чем он был полностью уверен. Я не помнила, когда в последний раз он брал в руки свою лютню, из которой умел извлекать звуки волшебной музыки, и когда пел баллады о далеких землях Запада собственного сочинения. После всего, что случилось в Менегроте, дядя не мог больше воспевать Валимар или Эндорэ. Я слышала — в бою он был отрешенным, хладнокровным, чрезвычайно ловким убийцей, обладавшим молниеносной реакцией и безжалостно разившим своих противников, не оставляя тем ни единого шанса. Это описание так разительно контрастировало с тем дядей Кано, которого я привыкла видеть сидящим с книгой, или отдающим распоряжения на кухне относительно ужина, или тихим голосом отчитывающим близнецов за очередную вылазку в дикие леса, где жили лаиквенди и нандор, или просто задумчиво бродящим по высоким стенам крепости. Кано имел обыкновение подниматься на стены и долго стоять наверху, прикрыв глаза и подставив лицо ветру. По окончании ужина я, взяв переносной светильник — изобретение Феанаро, пошла на конюшню, где рядом с моим Лапсэ стоял осиротевший Морнемир. Обнимая отцовского коня, оглаживая гладкую иссиня-черную шею, я рыдала, шепча ему ласковые слова, в уверенности, что никто из несчастных братьев отца не может меня слышать. Внезапно какой-то шорох снаружи, во внутреннем дворе, заставил меня вздрогнуть. Выйдя из конюшни со светившей холодноватым сине-белым светом лампой в руках, я осмотрелась. Двор покрывала тьма, казалось, все в нем спало — ни скрипа, ни единого шороха. Эта тишина, я чувствовала, была обманчивой — что-то скрывалось в темноте. Закрыв дверь конюшни на засов, я хотела отправиться к себе, как вдруг прямо передо мной выросла высокая стройная мужская фигура. Не успела я сделать и шага, как незнакомец протянул ко мне руки, в свете феаноровой лампы я увидела его лицо и выронила светильник…

***

Лис крепко прижал ее к себе, не веря своему счастью. Он был поражен не меньше его нареченной — к ночи он добрался до крепости, оставил коня привязанным снаружи и, открыв силой феа, с помощью магии, засов на маленькой дверце одного из черных ходов, использовавшихся прислугой, проник внутрь, словно какой-нибудь грабитель из эдайн. Тэран-Дуиль так желал видеть возлюбленную, что был не в состоянии дождаться утра. Кроме того, сейчас он был уверен, что найдет ее одну, а утром она, разумеется, будет в окружении служанок и родичей, и они не смогут говорить наедине. Когда Лис оказался во внутреннем дворе крепости князей-изгнанников, все там казалось мирно спящим. Только справа, в невысоком строении, по виду напоминавшем конюшню, мерцал слабый синеватый свет. Все чувства и магические способности его обострились. Никогда ранее его чувствительность не была такой острой. Лис чувствовал ее — Мирионэль была там, в конюшне, свет, который он видел, исходил от ее светильника. Сердце юного синда колотилось о ребра, кровь отхлынула от лица, руки занемели. Он прекрасно видел в темноте и не столько зрением, сколько тем шестым чувством, что привело его сюда. Спрятавшись за углом конюшни, Лис ждал ее, каждый миг готовый потерять сознание от переполнявшего его напряжения. Вот она показалась на пороге, замерла на несколько мгновений, потом осторожно закрыла за собой дверь. «Сейчас!» — подумал Тэран-Дуиль, и выскочил из своего укрытия ей навстречу, протянул руки… Светильник упал на землю, но не погас, и в его голубовато-белом свете можно было видеть стоявших посреди двора крепости Лиса и его нареченную. Она бы упала, не удержи ее в объятиях Тэран-Дуиль. Мирионэль глубоко и часто дышала, зажмурившись и обмякнув в его руках, не в состоянии выговорить ни слова. Ее нареченный и сам был близок к тому, чтобы лишиться чувств. — Это я, это я, — шептал он, — открой глаза, посмотри на меня… — Лис… — едва слышно проговорила, наконец, Мирионэль, поднимая голову и медленно открывая глаза и постепенно отстраняясь. Тэран-Дуиль поднял феанорову лампу. — Пойдем, — позвала она, — Эру, я не верю… — она качала головой, вглядываясь в него безумным взглядом. Вместе они преодолели двор, оказавшись под колоннадой, и вошли в одну из дверей, за которой была винтовая лестница, ведущая в верхние этажи, где находились покои князей голодрим и их племянницы. Лис поддерживал Мирионэль на всем пути. Как только они вошли к ней в комнаты, он силой феа наложил на дверь чары, закрыв вход для любого, кто мог попытаться войти. Трудно было сказать, сделал ли он это осознанно, или это был бессознательный жест, руководившего им желания. Сила феа Лиса росла с каждым мгновением теперь, когда Мирионэль была рядом. Эта сила воздвигла над покоями, где они находились, подобие купола, за пределы которого не могли проникать производимые внутри него звуки. Мирионэль, тем временем, зажгла несколько свечей и еще одну лампу, чтобы лучше разглядеть стоящего перед ней Лиса. — Ты жив… Дочь князя голодрим подошла к нему и огладила любимого по щеке и мягким серебряным волосам, убеждаясь, что перед ней не тень, пришедшая из Мандоса, а живой, из плоти и крови, Тэран-Дуиль. Это казалось ей невероятным. — Прости меня, — полный отчаяния взгляд синда скользил по ее лицу, — я не мог, поверь мне, прийти раньше… Я хотел сказать тебе… — его голос дрогнул. Лис опустил голову и сглотнул. Нужно было пересилить страх — то был страх потерять ее. Набрав в грудь воздуха, он заговорил о той ночи в коридорах дворца Таура Элу, когда погибли ее отец и дяди. Закончив свой горький рассказ, Тэран-Дуиль опустился перед Мирионэль на колени, низко склонил голову и прошептал: — Это я привел его туда, я виновен в его гибели, Мирионэль… — он поднял на нее умоляющий взор. Она качала головой: — Нет, нет, это Клятва, это проклятие Высших Сил погубило отца и его братьев. Ты вернулся ко мне, не вини себя, — плача говорила она, — А сейчас уходи, уходи сын Орофера, тебя не должны здесь увидеть. Проблеск надежды на прощение в душе Лиса был затушен ее нежеланием длить их встречу. «Она не хочет меня видеть… Мы никогда не увидимся больше…» — в отчаянии подумал Тэран-Дуиль. — Прости, прости, — шептал Лис, задыхаясь от горечи раскаяния, сожаления и острого, пьянящего вожделения, проснувшегося сейчас в нем так некстати. Стоя перед Мирионэль на коленях, он дотронулся дрожащей рукой до края ее простого шерстяного платья, чувствуя исходящее от нее тепло. — Уходи, уходи, прошу, — умоляюще шептала она, всхлипывая и закрыв лицо руками, — Если дяди увидят тебя здесь… В этот миг Тэран-Дуиль с силой обхватил ноги любимой, прижимаясь головой к низу ее живота, чем вырывал у нее приглушенный не то вздох, не то вскрик. Руки его оглаживали ее стройные бедра, сминая шерстяную ткань платья, он часто дышал — тело не выдерживало долгого воздержания, а разум, столько времени пылко и безнадежно мечтавший о возлюбленной, уступал место какому-то, невесть откуда взявшемуся в нем, жестокому животному вожделению, с которым Лис не мог совладать. Он принялся исступленно целовать и ласкать ее бедра, скользя руками по всей длине, то нежно оглаживая, то грубо сжимая. В промежутках между поцелуями Лис бессвязно шептал: — Прости, что не приходил… Я так хотел, так мечтал о тебе… — он не мог остановиться и сам поражался тому, что не в состоянии контролировать свое хроа, — Ты так прекрасна… Тэран-Дуиль продолжал целовать ее бедра и тереться щекой о ткань платья, скрывавшую их. Наконец, крепко сжимая стройные бедра, Лис уткнулся лицом в ее подол, жадно вдыхая запах одежды возлюбленной. — Прошу тебя… Прошу тебя… — горячо умолял он, сам не отдавая себе отчета, о чем говорит. От близости ее горячего, гибкого, хрупкого тела хотелось стонать — Лис вздыхал, а на глаза от переполнявших его эмоций навернулись непрошеные слезы. Мирионэль слабо вскрикнула, застонав, запуская тонкие пальцы в волосы нареченного, пропуская меж ними длинные серебряные пряди, гладя его голову, задевая чувствительные кончики ушей, нежно дотрагиваясь до широких плеч. Этот вскрик и тихий стон окончательно выбили из головы Лиса остававшиеся в ней мысли, и он, отдавшись полностью инстинктам, протянул руки под подол платья возлюбленной. Кожа ее была гладкой и нежной, а ноги — стройными и длинными. На ощупь Тэран-Дуиль мог почувствовать каждую мышцу икр и бедер, и то, что от его прикосновений по ее шелковистой коже волнами пробегали мурашки. От ощущения его ласк на обнаженной коже ног, горячего дыхания любимого существа, его поцелуев поверх ткани ее одежд, у Мирионэль сами собой подогнулись колени, и она скользнула вниз, оказавшись в объятиях Лиса, который, казалось, только того и ждал, стараясь объять, исследовать всю ее своими небольшими аккуратными ладонями, прильнув губами к шее, затем виску и распущенным волосам дочери изгнанника. Она не находила в себе сил остановить его, прервать сладкую пытку. Как же она тосковала по своему Лису, как страдала всякий раз, думая о том, что он погиб, ее прекрасный белый бриллиант, упавшая с неба звезда, светящая холодным сине-зеленым светом, но обжигающая своей страстью, заставляя гореть все роа и исцеляя феа. Мелко дрожа всем телом от нетерпеливого возбуждения, Лис подхватил Мирионэль на руки и, прикрывая глаза, чтобы не выдать вожделения, охватившего его, словно пламя просмоленный факел, перенес ее на постель. Весь мир уплывал куда-то, и Тэран-Дуиль чувствовал, что желает одного — слиться со своей Каран-Итильде. Все остальное перестало существовать для него. Даже если бы в комнату Мирионэль, сломив наложенные на дверь чары, в тот миг вошли ее дяди, он бы не остановился. Никто и ничто уже не могло сдержать его страсть, не находившую выхода столько времени. Сбросив сапоги, быстро расстегнув и отшвырнув прочь пояс, Лис бросил на пол перед кроватью верхний тяжелый атласный кафтан, и остался в облегающих штанах и стеганой куртке, под которой была нижняя рубашка из тонкого белого шелка. Его возлюбленная стыдливо прижималась к нему, когда пальцы Лиса коснулись шнурков платья на ее гибкой спине, расшнуровывая их. Он настойчиво стягивал с нее одежды. Отбросив ненужное платье любимой в сторону, синда быстро освободился от куртки и рубашки — беломраморная кожа орофериона мерцала в свете ламп и свечей. Мирионэль обняла его, нежно целуя красивую точеную шею, ключицы, плечи Лиса. Он привлек ее к себе, прижал к груди, и, наконец, смог поцеловать так, как он мечтал, как бессчетное количество раз представлял себе — долго, глубоко, со всей страстью. После этого долгого поцелуя он отстранился, приподнявшись на вытянутых руках — ему хотелось рассмотреть ее. Мирионэль отвернула загоревшееся лицо — взгляд Лиса почти физически обжигал ее кожу, не уступавшую в своей безупречности коже его тела, и бывшую такой же гладкой, шелковистой и мерцающей. Лис целовал ее рот, а его руки, казалось, были везде — на плечах, на груди, на бедрах Мирионэль, между ними. Они оглаживали ее спину, сжимали грудь, его пальцы терзали соски. Все ощущения Мирионэль многократно усилились, она чувствовала себя словно в плену его тела, его жара и запаха. Мягко перевернув Мирионэль на живот, Лис освободился от остававшихся на нем штанов и, обхватив ладонями бедра любимой, склонившись над ней, накрывая обоих каскадом своих серебряных волос, шепча на ухо что-то нежное, с силой ворвался в нее, исторгнув этим движением приглушенный вскрик. Он выждал несколько мгновений, а затем начал двигаться, чувствуя, как ее тело устремляется ему навстречу при каждом движении — она тоже желала его. Ощущения, которые испытывала Мирионэль, были настолько сильными, что сама она будто перестала существовать, будучи способной только чувствовать его горячее дыхание, гладкую влажную кожу, его пальцы, стискивающие ее грудь, движения его плоти внутри нее… Она, не в силах сдержаться, кричала всякий раз, когда он врывался с все нарастающей быстротой и силой в ее тело. Восторг захлестывал сознание и своими криками она, казалось, приветствовала его власть над собой. — Лис!!! — в голосе Мирионэль слышалось безумие исступленного восторга. В его ответном крике, над самым ее ухом, смешивались отчаяние и триумф. В завершающий раз яростно рванувшись вперед, Тэран-Дуиль излился в нее, сделав несколько движений, иссякая. Когда, через миг, он бессильно опустился рядом с ней на постель, Мирионэль уже спала. Лис кое-как укрыл их обоих бывшими на ложе покрывалами и сам заснул, обнимая возлюбленную, как только его голова коснулась тонкой подушки.