The price of choice

***

      5 июня 1997 года.       Прошло минимум пару вечностей.       С того по-настоящему счастливого момента, как пальцы, так и не выпустившие за всю ночь фальшивый галеон обожгло, а по ребру монеты быстро побежали мелкие выгравированные в золоте слова: «Собери всё необходимое. Жду тебя в том месте, где всё спрятано. Сейчас!» С тех пор, как Гермиона, задыхаясь от отчаянно-восторженного осознания, что Малфою всё удалось, а значит теперь всё непременно будет хорошо, торопливо бросала в подаренную Драко на Пасху маленькую, но хитро заколдованную бездонную сумочку его и свои вещи, которые могли бы пригодиться на первое время, после прибытия в Сидней.       И лишь тихий шорох портрета Жёлтой дамы, затворившего вход в опустевшую башню старост, заставил Грейнджер окончательно понять, запоздало прочувствовать всю огромную ответственность и серьёзность момента: прямо сейчас она покинет Хогвартс навсегда. Выпадет ли ей хотя бы крошечная возможность ещё разок увидеть украшенные искусной резьбой стены запутанных коридоров и мельком уловить едва различимый треск ночных факелов? Вряд ли… Никогда больше маленькая девочка, дочь простых лондонских дантистов, и по сей день живущая в душе, не окунётся в неведомый доселе мир сказки и волшебства и не порадуется новой превосходной оценке… Детство кончилось… а впереди теперь только неизвестность.       Глубоким вдохом попытавшись унять саднящую боль в груди и успокоить своё глупое сердце, заходившееся где-то в районе горла, Гермиона крепче сжала ремешок бисерной сумочки и поспешила вглубь коридора, ведущего в сторону Выручай-комнаты, в которой за последний месяц провела гораздо больше часов, чем когда-либо в библиотеке. За стеклами широких окон, мелькавших по пути, едва виднелась окрасившая горизонт в бледно-алый оттенок заря, безжалостно прогнав с просветлевшего небосвода какую-то странно-крупную кровавую луну.       Перед глазами, сменяя друг друга, мелькали растерянные лица друзей и родителей. И если касательно первого случая Гермиона почему-то не сомневалась, что проснувшись утром и заметив её пропажу, Гарри с Роном сначала перепугаются, а затем — наконец поймут, что она попросту совершила побег, который со стопроцентной вероятностью, сочтут первостепенным предательством, то со вторым сложнее… Подключив всё своё хваленое упрямство, Грейнджер старалась уверить себя в том, что окажет родителям огромную услугу, исчезнув навсегда из их жизней, изо всех сил отрицая вероятность того, что Пожиратели вполне могут…       Нет!..       Непокорно встряхнув копной своих каштановых волос, Гермиона решительно отогнала все эти дикие размышления, рассудив: родителей защитят, по крайней мере, она попросила об этом Гарри в прощальном письме, написанном заранее — оно проявится в его тетради по Защите от Тёмных Искусств как только она исчезнет из Хогвартса. И ребята обязательно поймут этот, на первый взгляд, сумасшедший поступок, ведь из всего их Золотого трио только она является «счастливым» представителем маглорождённых волшебников, и, в конечном итоге, ей грозит гораздо более серьёзная опасность. Особенно, если взять в расчёт её далеко не платонические отношения с Драко Малфоем, после раскрытия информации о которых любой из Пожирателей почтёт за честь убить грязнокровку с особой жестокостью… И конечно же, побег не самый верный выход, но только так вся эта мерзкая псевдоаристократическая братия потратит достаточное количество времени, чтобы отыскать Гермиону.       Гобелен с изображением Варнавы Вздрюченного*, без особого успеха пытавшегося обучить танцам явно не желавших этого троллей в розовых балетных пачках, вопреки обыкновению, не вызвал даже короткой усмешки, а занудное ворчание внутреннего голоса о том, что все её, Гермионы, в высшей степени эгоистичные рассуждения — плод дурного влияния Малфоя, почему-то совершенно не волновало, ведь Грейнджер спешила.       На встречу к своему бывшему врагу.       Вредному слизеринскому засранцу, в какой-то момент ставшему единственным человеком, ради которого она и впрямь решила бросить всех и всё, отправившись вслед за ним, в прямом смысле, на край света...       Неужели так бывает, Мерлин?!       Торопливо прошагав вдоль сплошной каменной стены, Гермиона твердила про себя как мантру: «Мне необходимо место, где всё спрятано» — а перед внутренним взором вновь, каким-то по истине дьявольским хороводом замелькали лица друзей и вереница счастливых воспоминаний, связанных с ними, но когда в стене появилась скромная деревянная дверь, сомнения рассеялись, потому что теперь, она могла наконец спокойно выдохнуть: Малфой жив, действительно ждёт её, чтобы вместе отправиться в новую, взрослую жизнь.       Проследовав до боли знакомым маршрутом мимо исполинских гор давным-давно забытого хлама, Грейнджер свернула за последний угол, где кто-то явно очень давно оставил старые метлы, количества которых вполне бы хватило на стандартную команду по квиддичу.       И замерла. Как и её сердце.       Впервые за эту чертовски длинную ночь, в изможденной душе ярким огоньком вспыхнула радость. Не замечая больше ничего вокруг, Малфой улыбнулся мгновенно промелькнувшей восторженной мысли: она пришла! И даже факт того, что он вынес-таки дикую пытку Волдеморта стоил того, чтобы дожить до этого момента! Вопреки страшилкам от профессора Снейпа — Гермиона всё же выбрала его, но почему-то выражение её бледного лица отнюдь не излучало хоть какой-нибудь радости. Более того, Грейнджер остановилась, будто бы подошвы её туфель намертво вмерзли в напольные плиты.       Быстро поняв, что после «милого» визита в родной дом, должно быть, выглядит он и впрямь до крайности паршиво, Драко выдохнул с облегчением, а когда она торопливо пошагала прямиком к нему — последние тревожные сомнения рассыпались в никчёмную пыль.        — Слава Мерлину, — оставив несколько лёгких поцелуев по линии его челюсти, выдохнула Гермиона с ноткой истерики в голосе, — ты жив! — улыбнувшись уголком губ, Малфой осторожно погладил её щеку костяшками пальцев. — Я так перепугалась… Так волновалась, что… — взяв в свою ладонь руку Драко, она внезапно запнулась и, в течение секунды оглядев глубокие ссадины и обломанные ногти в окружении пятен запекшейся крови на бледной коже, тихонько уточнила: — Что стряслось?       Казалось, взгляд её карих глаз забирался под кожу. И под ребра, туда, где в жутком волнении заходилось сердце. В самую душу, безжалостно читая мысли, будто нарочно оглушительно громко звучавшие в сумасбродной голове.       Печально покачав головой, Гермиона поджала губы. Вне сомнений, она прекрасно поняла, что происходило всего несколько часов назад в Малфой-мэноре, но, выдержав секундную паузу, почему-то посчитала нужным ещё раз поинтересоваться:        — Что этот мерзавец сделал с тобой? — её холодные пальцы заботливо пригладили его, должно быть, знатно растрёпанную челку. — Драко, — умоляюще добавила Грейнджер, вновь беспощадно воззрившись прямо в глаза.       Что, чёрт возьми, он должен был ответить?       Рассказать правду? Малфой не хотел, да и не мог заставить страдать вторую по счёту самую дорогую в его жизни женщину! Ему итак по горло хватило безмолвной реакции матери: конечно же, она умело скрыла ужас от увиденных страшных издевательств лорда Волдеморта над единственным сыном — такова уж Нарцисса. Вернее сказать — таковы были невыносимые обстоятельства, под которые ей пришлось приспособиться. Но Грейнджер… Не дай Мерлин ей узнать, а уж тем более прочувствовать подобные совершенно ужасные рамки — хватало уже того, что она всё поняла. Поэтому, Малфой лишь горько усмехнулся и, оттолкнувшись от чёрной стенки исчезательного шкафа, являвшейся единственной его опорой, обнял Гермиону за плечи, стараясь даже намеком не показать, что ему тяжело даже поднять руку. Отворив дверцу шкафа, он нарочито небрежно чмокнул Грейнджер в кудрявую макушку, хрипло уточнив:        — Готова?       Даже не двинувшись с места, Гермиона испуганно моргнула; и ещё раз, слепо вглядываясь в испещрённое древними рунами нутро шкафа. Сердце замерло в сомнительном предвкушении ответа на вполне риторический вопрос, но Драко благополучно списал её странное поведение на вполне обоснованный страх перед неизвестностью. Он сам боялся.       И не дай Мерлин, Малфою было узнать, какой поистине эпичный по своим масштабам кошмар творился в голове у Грейнджер. Внезапный ужас раздирал в мелкие клочки её мысли, душу и глупое сердце: Драко отчаянно пытался скрыть что-то, а вдруг это самое «что-то» значит, что завтра начнется открытая война Волдеморта?! А что, если именно завтра, она будет жизненно необходима Гарри с Роном или родителям, или… Кому-то ещё… Неважно!       — Что было на собрании? — дрожащим голосом произнесла Гермиона, отступив на шаг от исчезательного шкафа.        Расширившиеся карие глаза вновь буравили лицо, будто в отчаянном поиске ответа на заданный мигом ранее вопрос, но Малфою точно так же — отчаянно — казалось, а может быть он просто упрямо убеждал себя в том, что её почти умоляющий взгляд осязаемо просит солгать как можно более страшно, лишь бы только развеять явно не дающие возможности принять правильное решение сомнения.        — Грейнджер, — мученически вздохнул Драко, вновь опершись ладонью об угол шкафа, — поверь, всё, что было в моём чёртовом доме, нас больше не касается, — ощущая, как лёгкие заново затягивает жгучей поволокой паники, он как можно более спокойно продолжил: — Послушай, у нас осталось меньше десяти минут, чтобы добраться до международного терминала каминной сети, и если…        — Десять минут до чего? — напряженно сглотнув, перебила Гермиона.       Какой из демонов преисподней дёрнул его за язык?       Не нужно было в совершенстве владеть искусством легелименции, чтобы понять — дело дрянь! Выражение лица Грейнджер приобрело очевидное сходство со строгой мимикой профессора МакГонагалл, если той, не дай Мерлин, сообщить о своей неготовности к очередному семинару. Но и это не самое страшное… Потому что все мысли вдруг прошило диким, почти вызвавшим истерический припадок, осознанием: всё то, ради чего, он, Малфой, вынес последние события этой дьявольской ночи, катится псу под хвост! Перед внутренним взором вдруг показалось печальное лицо профессора Снейпа с едва тронувшей его тонкие губы понимающе-горькой улыбкой, безмолвно констатировавшей: «Я предупреждал, Драко…»        — Примерно через двадцать минут, — обречённо начал Малфой, окончательно придя к неутешительному выводу: из этой наитупейшей ситуации он не сможет выкрутиться, даже если очень постарается, — в Хогвартс прибудут Пожиратели, — тёмные брови Гермионы поползли вверх, а губы приоткрылись в немом вопросе. — Снейп дал нам десять минут, в качестве форы, — в последней попытке хоть как-то изменить непоправимую и неумолимо надвигавшуюся катастрофу, Драко сжал в своих руках её узкую ладонь и глухо произнёс: — Скорее, Грейнджер, иначе…       Быстро-быстро покачав головой, Гермиона будто бы инстинктивно сделала ещё один неловкий шаг назад, а Малфою осталось лишь скорбно резюмировать полный и окончательный крах всех своих надежд: в её глазах блеснули слёзы, а этот факт определённо не грозил ничем хоть сколько-нибудь положительным… Даже если подключить собственную безумную фантазию.        — Я не могу… — шепнула она одними губами, мягко высвободив свою ладонь, — я не могу, Драко… — сбивчиво повторила она, полностью подтвердив мысленные рассуждения Малфоя.        — Что?       Мир покачнулся.        — Я не могу бросить ребят… — Грейнджер неслышно всхлипнула, — не могу оставить их на произвол судьбы…       Сказать, что Драко был хоть немного удивлен, значило бы нагло солгать. Скорее — тихие слова Гермионы были окончательным крушением всех надежд и всего того, ради чего он жил последний год. И, наверное, Малфой разнёс бы ко всем чертям эту долбанную, полную ненужного хлама выручай-комнату, лишь бы только ничто больше не способно было даже намёком напомнить о самом настоящем оглушающем всё его существо предательстве. Первом в его никчемной жизни. Он бы разрушил все, за что только был способен зацепиться затуманенный горячим, сжигающим изнутри гневом взгляд, если бы в душе и теле ещё осталась хоть капля моральных и физических сил…       После произошедшего буквально полчаса назад прощания с матерью, явно чувствовавшей, что обнимает единственного сына в последний раз, Малфой всерьёз надеялся, что ужасающие испытания навсегда для него закончились, но он, как, впрочем, обычно, ошибся, чёрт подери!..        — Посмотри на меня, — осторожно заправив кудрявую прядь каштановых волос за ухо Гермионе, шепнул Драко: какого бы то ни было смысла повышать голос он не видел, да и, признаться, сил на рвавшиеся из горла крики больше не осталось, — Грейнджер, ты уверена? — глядя, чёрт возьми, прямо в его глаза, она скорбно кивнула.       Это было даже хуже пытки, насилу пережитой несколько часов назад! Только в этот раз не нашлось ничего и никого милосердного, чтобы выключить чёртов свет, звук или хотя бы остановить невыносимую, режущую в никчемные клочки душу боль в груди. Хотелось разреветься, как избалованная девчонка, закрыть свои чёртовы глаза, а, подняв веки, осознать, что весь этот кошмар — всего лишь дурной сон.        — Грейнджер, — сквозь зубы процедил Малфой, она вновь подняла взгляд своих красивых глаз, — Скажи, — внезапно даже для себя грубо схватив её узкие плечи, рыкнул он, — Давай же, чёрт тебя дери, скажи мне, что тебе наплевать… Восхитительно плевать с астрономической башни на всё то, что было! На всё, что я… пережил ради, — Гермиона испуганно зажмурилась, — тебя!..        — П-прости, — пролепетала Грейнджер, а из её глаз брызнули слёзы. Настоящие, искренние… Наконец-то! — Прости меня… Прости, но я не могу оставить Гарри с Роном в опасности, ради спокойной жизни с тобой! — легко высвободившись из, наверное, слишком жестоких объятий Малфоя, Гермиона дёрнулась к выходу из комнаты.       Сердце глухо стукнуло о ребра, будто бы напомнив Драко о том, что он всё ещё жив, что он не уставший от всех и вся старик, проживший тысячу жизней! Казалось, будто бы игравшая целую вечность музыка прервалась на громкой, пронзительной ноте, не оставив ничего взамен. Стало абсолютно, невыносимо пусто, так, словно кто-то безумный применил к нему заклятие Адского Пламени, от которого нет и никогда не будет спасения, а он, Малфой смотрит, сквозь эти самые пожиравшие его языки пламени на то, как девушка, ради которой он был готов отдать собственную жизнь, уходит.       Вот так просто.       Чтобы остаться в замке.       С припадочным Поттером и дегенератом Уизли!       Собрав последние силы, которые только оставались, Малфой в два шага догнал её и, грубо схватив за локоть, тихо сообщил:        — Ты, Грейнджер, даже хуже чёртова Тёмного лорда! — вновь попытавшись вырваться, она раздражённо поморщилась. — Ты не способна любить… И даже не способна понять, что это такое! Конечно! Ведь в твоих обожаемых книжках об этом не написано ни строчки! — он сжал древко волшебной палочки в кармане брюк. — И знаешь, Гермиона, — язвительно выделив последнее слово, Драко мерзко, как в какой-то из забытых прошлых жизней, усмехнулся, — тебе очень повезло, что я теперь слишком хорошо знаю, каково это…       В который раз вывернувшись из железной хватки парня, Грейнджер, взглянула в сочащиеся гневом серые глаза и, мгновенно ужаснувшись, торопливо огляделась, в надежде найти хоть одну маленькую лазейку, чтобы сбежать от него.        — Ты не посмеешь! — выдохнула Гермиона, стараясь не поддаться панике, когда Малфой направил волшебную палочку прямо в её лицо. — Драко… нет!        — Обливиэйт! — прорычал он.        — Зачем?.. — молниеносно отбив заклятие, взвизгнула Гермиона.        — Ты, чёрт тебя возьми, никогда не поймешь! — горько поморщившись, взревел Драко. — Обливи…        — Экспеллиармус! — выкрикнула Гермиона и, воинственно сверкнув глазами, процедила: — Как же ты жалок, Малфой! Это ты так и не понял, что мир создан не только для тебя! Повзрослей наконец, — она грубо сунула палочку в руки Драко и, совершенно инстинктивно дотронувшись до воротника его чёрной рубашки, печально добавила: — Мне жаль…        — Не прикасайся ко мне, — влив в интонацию всю неприязнь, которую только мог, Малфой наградил её испепеляющим взглядом. — Проваливай!        — Что?..        — Я сказал, — ядовито медленно, словно разговаривал с полной идиоткой, протянул Малфой, — пошла вон отсюда… Поганая грязнокровка!       Грейнджер нервно дёрнулась, будто бы только что он влепил ей пощечину и, набрав в лёгкие воздуха, чтобы дать адекватный ответ на страшное оскорбление, на мгновение опустила взгляд, брезгливо поморщившись. Несколько секунд, Гермиона очевидно обдумывала целесообразность хоть каких-то слов в адрес человека, с которым считанные минуты назад собиралась бежать на край света, а потом, горько усмехнувшись, покачала головой и, резко развернувшись, торопливо отправилась к выходу из комнаты.       Малфой больше не пытался заклясть её. Чтобы не сделать хуже. Хотя, что может быть ещё гаже того, что он уже натворил? Драко чувствовал, как с каждым новым звуком отдаляющихся шагов, его жизнь точно так же уходит, чтобы никогда больше не вернуться.       Вот он…       Драко Малфой.       Отверженный. И одной стороной и другой. И главным образом — ей... Гермионой.       Пусто взглянув на перепачканные в собственной давным-давно запекшейся крови ладони, Драко мысленно попросил всех обитателей небес, чтобы те всё-же закончили его существование в этом идиотском мире, лишенном даже крошечной, никчемной капли справедливости! Чёрт возьми, ведь только что, он сам, ведомый яростью, собственными долбанными руками чуть не исковеркал память девушки, которую любил всей своей не менее уродливой, чем у Тёмного лорда, душой!       И сейчас уже даже не важно, поймет ли она когда-то его светлые намерения — ведь, видит Мерлин, он лишь хотел, чтобы Гермиона была в безопасности, в случае, если Волдеморт всё же доберётся до его истинных воспоминаний — хуже всего другое: Грейнджер никогда не простит ему оскорбления! Ведь эти жуткие слова — несоизмеримо хуже решения, которое приняла она, оставшись в Англии.       В глубине исчезательного шкафа что-то противно скрипнуло, и, резко обернувшись, Малфой встретился взглядом со светившимися безумным блеском чёрными глазами. Напряженно сглотнув, он проследил, как, держа наготове волшебную палочку, убившую не один десяток человек, через низкий порог в выручай-комнату шагнула Беллатриса Лестрейндж.       Всё сознание обожгло лютым ледяным осознанием: им с Грейнджер не дали бы сбежать… в любом из представленных раскладов. И если Тёмный лорд отправил Беллатрису проследить за ним, Драко, значит… Кто-то его сдал. Либо Волдеморт не доверял ему, Малфою, с самого начала.        — Как я давно не навещала это, — тётка безумно хохотнула и резко взмахнула палочкой, — дивное место! — громогласно добавила она, удовлетворённо наблюдая, как одна из исполинских гор хлама с оглушительным грохотом рухнула, словно хрупкий карточный домик. — Эй, малыш, — приторно просюсюкала Белла, панибратски похлопав племянника по плечу, — Пойдём, пришьём, наконец, жалкого старикашку! — в чёрных глазах загорелся азартный огонь. — Не бойся, Драко. Убивать страшно только в первый раз, а потом, — Беллатриса усмехнулась, подобострастно, с томным придыханием закончив: — даже приятно. _______ *Варнава Вздрюченный — строго говоря, обитатель не портрета, а гобелена, на котором он изображён пытающимся научить троллей балету. Частенько получает от них удары и тумаки. Гобелен висит на восьмом этаже Хогвартса, напротив входа в Выручай-комнату.

***

      1 октября 1998 года       Из-под острого кончика ядовито-зелёного пера Риты Скиттер, казалось, в любую секунду могли повалить клубы дыма — с таким усердием оно бегало по странице блокнота, царапая какую-то очередную чепуху для будущих статей своей беспринципной хозяйки. Хотя, наверное, большей дикости, чем изложение чистой правды, конкретно в этом случае, выдумать было бы невозможно, даже если сильно постараться.       — Далее, ваша честь, всё известно: я не смог совершить убийство, — пусто оглядывая каменный пол под своими ногами, пробормотал Драко, — вместо меня это сделал профессор Снейп… а я… — он глубоко вздохнул, подумав о том, что нести полную ересь о своём разбитом в мелкие осколки сердце и навсегда потерянном несбывшемся, но таком желанном будущем было бы в высшей степени глупостью, продолжил: — На этом, господин Министр, я предпочёл бы закончить свои показания.       По залу разнеслись какие-то странные вздохи: то ли сокрушенные, то ли сочувственные — Драко не разобрал, да и, честно говоря, ему не было до этого никакого дела. Главное — он избавил Грейнджер от дальнейших обвинений в коллаборационизме*.        — Мистер Малфой, — раздался усиленный магией голос Кингсли, — резюмируя ваш рассказ, — он уточняюще глянул в стенограмму предыдущих показаний, — я могу прийти к выводу, что вы должны быть в курсе обстоятельств гибели родителей мисс Грейнджер.        — Что?! — встрепенувшись выдохнул Драко. — Но ведь этого быть не может! — быстро найдя взглядом закрывшую ладонями лицо и сотрясавшуюся в беззвучных рыданиях Гермиону, он тихо выругался: — Чёрт подери… — и, грохнув кулаком по деревянному подлокотнику своего неудобного кресла, пробормотал: — Я отдал ей ключи от дома… но о гибели мистера и миссис Грейнджер слышу впервые, — вновь глянув в сторону свидетельской трибуны, где Поттер, нашептывая что-то на ухо, обнял уткнувшуюся ему в плечо Грейнджер, Драко скорбно добавил: — Мне очень жаль твоих родителей, Гр… Гермиона…        — Ну что ж, — с какой-то внезапной печалью во властном голосе проговорил Министр, — раз вы, мистер Малфой, отказываетесь давать дальнейшие показания, то я считаю сегодняшнее заседание…        — Мистер Бруствер, — подняв руку, громогласно включился Поттер, когда Кингсли уже занёс судейский молоток, чтобы закрыть процесс до завтра, — могу ли я взять слово? — Министр растерянно кивнул. — Дело в том, что… — Гарри переглянулся с Гермионой и, решительно кивнув ей, продолжил: — Мы с мисс Грейнджер нашли ещё одного, немаловажного свидетеля всего происходившего. Этот человек может внести множество уточнений в дальнейшую историю.        — Но мистер Малфой ведь сказал, что это — конец? — строго покосившись на удивленного Драко, уточнил Министр. Тайно восхитившись стажеру Аврората, Кингсли коротко качнул головой.        — Да, но Малфой… — Поттер задумчиво поморщился, очевидно подыскивая удобоваримую альтернативу словосочетанию «нагло соврал», — он… эм… Должно быть, Драко не до конца понимает смысла дальнейших событий, но, уверяю вас, сэр, мой незаявленный свидетель прояснит ситуацию!        — Хорошо, но зарегистрируйте этого человека у мистера Уизли, — незаметно усмехнувшись, кивнул Кингсли и, стукнув молотком, произнёс: — Объявляю сегодняшнее заседание закрытым. Завтра, в то же время, — он вновь усмехнулся каким-то своим мыслям, — в том же составе. Всего доброго!       Репортёры и работники министерства суетливо собирались, шурша какими-то многочисленными пергаментами и гремя стульями, а Драко молча смотрел, как по бледной щеке матери скользят прозрачные дорожки слёз. Он был готов поставить всё своё арестованное имущество на то, что и отец, сверлил его затылок сочувственным взглядом, но Малфою совсем не нужна была ни жалость, ни сострадание — ему было бы достаточно знать, что весь этот цирк, по явной ошибке названный судом, прошёл не зря. Вне сомнений, убивающаяся Нарцисса совсем не заслужила влачить жалкое, совершенно бесполезное существование в Азкабане…        — Ну и чего ты расселся? — язвительный голос заставил вздрогнуть, а когда Драко обернулся, то испытал новый, после освещения какого-то очередного свидетеля, приступ шока: едкая улыбка Поттера не обещала, как подумал Малфой, ровным счётом ничего хорошего.        — Эм... Жду, когда меня отправят в Азкабан, — буднично пожал плечами Драко, непонимающе подняв бровь, когда Гарри как-то уж очень таинственно усмехнулся.        — То есть сюрприз тебе не нужен? — подчёркнуто небрежно уточнил он и, дождавшись вполне адекватной удивлённой реакции собеседника, проговорил: — Вставай. Мне кажется, в камере для допросов тебя уже заждались, — Поттер весело хмыкнул, когда заметил в глазах мигом подскочившего со своего места Малфоя проблеск понимания. _______ *Коллаборационизм в юридической трактовке международного права — осознанное, добровольное и умышленное сотрудничество с врагом, в его интересах и в ущерб своему государству. Термин чаще применяется в более узком смысле — как сотрудничество с оккупантами. В уголовном законодательстве подавляющего большинства стран мира факт коллаборационизма квалифицируется как преступление против своего государства, обычно трактуется, как государственная измена.