За кадром Sailor Moon S

Зайдя в школу, Харука узрела обычную для дня святого Валентина картину: Рюдзи стоял у своего шкафчика для сменной обуви, выгребая оттуда шоколад в пёстрых упаковках. Часть коробочек, выпавших, когда он только открыл дверцу, все ещё валялась у его ног. — Привет, — встав напротив, у своего шкафчика, весело сказала Харука. — В этом году ещё больше? — Я жду только один, — поддразнивающе ответил Рюдзи. Харука усмехнулась и открыла свой шкафчик. Лавина шоколада, вывалившегося оттуда, едва не сбила её с ног. — Держи, — Рюдзи, помнивший опыт предыдущего года и на этот раз подготовившийся к шоколадопаду за них обоих, протянул подруге большой бумажный пакет. — Очень предусмотрительно с твоей стороны. Перебрасываясь шутливыми фразами, парочка собрала каждый свой шоколад и, добравшись, наконец, до сменки, начала переобуваться. — А у тебя больше, чем у меня, — заглянул в пакет Харуки Рюдзи, когда они уже поднимались по лестнице. Та, желая проверить, не льстят ли ей, заглянула в пакет друга и утешительным тоном сказала: — Ну, ты не дотянул совсем немного. Харука задумчиво подняла глаза в потолок, а потом добавила: — Хотя, мне ещё обычно в парту много кладут. — Я разбит в пух и прах, — притворно ужаснулся Рюдзи. Харука усмехнулась и, запустив руку в свою сумку, достала оттуда небольшую коробочку. — Вот, — не дав парню её разглядеть, девушка с деланным безразличием кинула шоколад в его пакет, — комплимент он победителя побежденному. — Ты сама его сделала? — с притворной строгостью спросил Рюдзи. — Думаю, шанс обнаружить там мой волос у тебя весьма большой, — смутившись прямого ответа, отшутилась Харука. — Спасибо, — улыбнулся Рюдзи. Харука отметила, что он выглядит счастливым и, смутившись ещё сильнее, поспешила преодолеть последние несколько ступенек, после которых ему надо было подниматься выше, а ей — сворачивать на свой этаж. Рюдзи, заметил это и, догадавшись о причинах, снова не смог сдержать улыбки. Самая главная стена в его жизни по-прежнему казалась неприступной, но, стоило приглядеться, становилось заметно, что она вся пошла мелкими трещинками. *** — И ради чего мы сражались? — дрожащим голосом произнесла Усаги, глядя на безжизненную Чибиусу, чья голова недвижимо покоилась на коленях Мамору. — С Чибиусой такой кошмар случился… Она прикрыла глаза, всхлипнула, нос предательски захлюпал — и в этот момент за кадром раздалось: — Стоп! Режиссёр поднял руку, и сцена замерла. Через секунду Чибиуса открыла глаза, извернулась и со всего маху двинула Усаги ногой в живот. — Ай! — Воительница Луны согнулась пополам. — Ты что творишь, мерзкий маленький гоблин?! — А нечего так кривляться! — Чибиуса фыркнула. — Из-за тебя опять дубль испортили! — Это не из-за меня! — Из-за тебя! Мамору, наблюдая за парочкой, с изнурённым видом провёл рукой по волосам, не зная, стоит ли вмешаться. — Живо успокоились обе! — прежде, чем он решился, вмешался режиссёр. — На этот раз — действительно из-за тебя, Цукино-кун. Слишком театрально. — Я же говорила! — торжестующе выкрикнула Чибиуса, указывая пальцем на «виновницу». Усаги злобно сжала кулаки. «Спокойно, Асами! — попыталась успокоить себя она. — Помни, что ты сегодня собираешься признаться Шину-сану. Повзрослевшая девушка во всём цвету не должна кидаться на детей. Даже на очень наглых и глупых детей». — Всё поняла, — сказала она натянуто уже вслух. — Можно новый дубль? — Сцена двеннадцать-три! Дубль шесть, — кивнул режиссёр. Всё повторилось: Мамору — сосредоточен, Чибиуса — «без сознания», Усаги — страдает. — И ради чего мы сражались?.. — произнесла она с той же болью в голосе. — Стоп! — снова вмешался режиссёр. Чибиуса моментально «воскресла» и попыталась ударить Усаги уже обеими ногами. Мамору ловко поймал её за талию и примирительно сказал: — Чибиуса, не нужно. — Но она опять всё портит! — возмутилась девочка. — Именно так, — поддержал маленькую вредину режиссёр. — Ты слишком близко наклонилась к Чибе-куну, Цукино-кун. Выглядит, будто ты просто хочешь с ним пофлиртовать, а не о судьбе ребёнка переживаешь. — Я не флиртовала! — возмутилась Усаги. — Я страдала! — А выглядело, как будто ты к нему лезешь с заигрываниями, — заметил режиссёр. — Меньше флирта, больше боли. — Да не сможет она! Она вас даже не слушает, — фыркнула Чибиуса. — Глупая Усаги просто пытается соблазнить Мамо-тяна, а на сцену ей плевать — Гррр!.. — Усаги не выдержала, вскочила и накинулась на «будущую дочь». Чибиуса среагировала мгновенно: спрыгнула с коленей Мамору и отскочила в сторону. Усаги кинулась за ней, и они вместе принялись нарезать круги вокруг съёмочной площадки. Мамору, так и оставшийся сидеть на кровати, устало потер переносицу, а съёмочная группа смотрела на этот хаос с выражением обречённого спокойствия — тем самым, которое появляется у людей, видевших это уже не первый раз. Съёмочный день шёл почти по плану. *** — Ну одну штучку, — сцепив руки в молитвенном жесте, жалобно протянула Сэрика. — Нет, — жёстко ответил Юхей. — Ну, самую маленькую. — Нет! Отстань уже! — Что происходит? — подойдя к парте Тамаки, спросила Хотару, заглянувшая к подругам из своего класса, чтобы, как обычно, вместе с ними пойти на обед. — Сэри-тян клянчит у Юхея шоколад, — фыркнула староста. — У неё сегодня свидание, а она своему парню ничего не купила, потому что надеялась, что вчера сама приготовит. Как раз когда она это договорила, Юхей коротко вскрикнул, будто вспомнив о чём-то важном, и, сунув руку в парту, достал оттуда коробочку в пёстрой упаковке: — Вот, отдай это Ягири-сану и извинись перед ним за то, что так грубо отвергла его признание, — велел сестре он. — С чего бы это мне извиняться? — возмутилась Сэрика, пряча щедрый подарок в карман. — Он обиделся на тебя и теперь вымещает раздражение на мне. — Ну и поделом тебе. — Если я переутомлюсь на тренировках, то плохо сдам выпускные тесты и на пересдачу мы пойдем вместе… Сэрика, догадавшись, куда он клонит, испуганно сглотнула и с деланным энтузиазмом сказала: — А где же сейчас Ягири-сан? Пойду преподнесу ему шоколадку! Хо-хо-хо! Брат-близнец одобрительно усмехнулся и показал сестре большой палец. Та мысленно представила, как берет учебник и лупит его им по наглой роже, но в реальности от таких действий пришлось воздержаться: как ни крути, а без него ей итоговые тесты было не написать. *** — Что же это?.. — взволнованно проговорил Такседо Маск, глядя на отметку вверху зелёного экрана, на фоне которого сейчас стоял. Плутон, замершая рядом, сжимала в руках посох и тревожно смотрела туда же. Пол под ногами задрожал — подвижные панели павильона заскрипели, симулируя землетрясение. Пятёрка воинов подбежала издалека прямо к камере. — А! Сейлор Мун! — воскликнул Такседо Маск. — Мамо-тян! — Сейлор Мун подскочила к нему, запыхавшись. — Чибиуса… Чибиуса не дышит! И в этот момент из-за монитора прозвучало резкое: — Стоп! Все замерли. — Эмоция опять не та, — сухо произнёс режиссёр, блеснув в сторону Усаги тёмными очками. — Опять?.. — Усаги опустила Чибиусу на пол и, упав на колени, измождённо вздохнула. — Сколько можно! Я так устала её таскать! Уже всё болит! — Если тяжело, сыграй хоть раз нормально, — отрезал режиссёр. — А она не сможет! — Чибиуса фыркнула и с важным видом скрестила руки на груди. — Глупая Усаги просто не умеет играть сильные эмоции. — Я-то хоть играю! — огрызнулась в ответ Усаги. — А вот ты просто лежишь во всех сегодняшних дублях! — Это тоже сложно. — Чибиуса гордо задрала нос. — Попробовала бы ты лежать так, чтобы камере не видно было, как ты дышишь. — Да без проблем! Давай поменяемся! Ты будешь изображать, как за меня волнуешься, а я — лежать и отдыхать. — Отдыхать сегодня никто не будет, если продолжишь вот так тратить наше время, — прервал перепалку режиссёр и, набрав в лёгкие воздуха, гаркнул командным тоном: — Все — по меткам! Дубль одиннадцать! — Но у меня руки болят! — простонала Усаги. — Если я ещё раз её подниму, то сама упаду. — Это потому что ты меня неправильно держишь! — с видом эксперта начала Чибиуса, но, прежде чем она успела продолжить свои нравоучения, режиссёр с обречённым видом махнул рукой: — Ладно, пятнадцать минут перерыв! — Ура-а-а! — искренне обрадовалась Усаги. Остальные тоже чуть заметно выдохнули. Через пару минут Сейлор-пятёрка уже стояла у автоматов с напитками. Минако выбрала капучино, Рей — чёрный без сахара, Мако — горячий шоколад, Ами — зелёный чай, а Усаги с наслаждением потягивала клубничное молоко. — Режиссёр-сан сегодня точно встал не с той ноги, — изнурённо пробормотала Усаги. — Что бы я ни делала — всё «не та эмоция», «не та интонация», «слишком то, слишком сё»… Ами сочувственно улыбнулась и сказала тихо, но сдержанно-тепло: — Усаги-тян, не забывай, для Режиссёра-сана это последние эпизоды перед уходом из проекта. Он хочет, чтобы всё получилось идеально. Наверное, поэтому и придирается. — Верно-верно, — поддакнула Минако, отхлебнув кофе. — Когда человек делает что-то в последний раз, он старается выжать максимум. — Думаете, нам не удастся убедить его остаться? — неуверенно спросила Мако, глядя в кружку с шоколадом. Рей задумчиво хмыкнула: — Получится или нет, в любом случае, надо попробовать. Остальные, не сговариваясь, дружно кивнули. — А что если мы попробуем прямо сейчас? — оживилась Усаги. — Поздравим его с Днём Святого Валентина! Подарим шоколад, скажем, что мы благодарны, и может… его настроение хоть чуть-чуть улучшится! Подруги переглянулись — и возражение ни у кого не нашлось. — Ну, — первой заговорила Рей, — хуже точно не станет. — Тогда вперёд, — решительно сжала кулак Мако. — Пока перерыв не закончился. Выкинув опустевшие стаканчики в урну, они гурьбой направились в гримёрку. По дороге Усаги возбуждённо размахивала руками, уже представляя, как режиссёр растает от их жеста: — Вот увидите, он прослезится и скажет: «Вы — мои самые лучшие актрисы! Я не могу вас бросить!» — Или скажет: «Вы отвлекаете меня от работы», — хмыкнула Рей. — Не порть атмосферу, — нахмурилась Усаги, в глубине души, однако, понимая, что именно так, скорее всего, и будет. Когда они, забрав свои шоколадки, вернулись в павильон, режиссёр задумчиво вчитывался в сценарий, сидя на раскладном кресле со стаканчиком кофе и видом человека, которому не светит отпуск ближайшие сто лет. Пятёрка выстроилась в полукруг. — Что такое? — заметив движение, озадаченно поднял голову режиссёр. — С днем святого Валентина! — хором выдали девочки, вытягивая перед ним руки, которые до этого прятали за спиной. Режиссер недоуменно уставился на пять прямоугольных коробок в блестящих упаковках со знаками планет. — Это вам, — слегка смущенно и испуганно сказала Усаги. — Не бросайте нас в новом сезоне… На лице режиссера не отразилось никаких эмоций, разве что рот приоткрылся немного, будто он хотел что-то сказать, но не знал что. — Ишь чего учудили, — быстро стряхнув растерянность, в своей обычной манере фыркнул он. — Не бросайте их… Воительницы, поняв, что дальнейшие разглагольствования не принесут ничего хорошего, часто кланяясь, отдали ему шоколад и отошли в сторонку. — И куду мне это всё девать? — с деланным недовольством проворчал режиссёр. Задумчиво посмотрев на гору коробок, он поднялся и, поднеся к губам рацию, объявил: —Хадамэ, плюс десять минут к перерыву, объяви остальным. — Да, конечно, — откликнулся Хадамэ, уже шагая к центру съёмочной площадке, откуда его точно услышала бы вся группа. Режиссёр тем временем направился к выходу из павильона. Он казался таким же строгим, как и обычно, но уже в самых дверях вдруг остановился и, приподняв тёмные очки, потёр глаза. Он сделал это быстро, будто стирая накопившуюся усталость, и тут же опустил очки обратно, возвращая себе привычную маску спокойствия. И никто не заметил, как в ту короткую секунду под стеклами очков блеснули маленькие, но самые настоящие слёзы. *** — Мамо-тян! — взволнованная Сейлор Мун подскочила к Такседо Маску. — Чибиуса… Чибиуса не дышит! — Что? — выдохнул Такседо, вскидывая взгляд. — Юная леди! — Сецуна шагнула ближе, её глаза были полны тревоги, голос дрожал, как натянутая струна. — Снято, — спокойно произнёс режиссёр. Усаги, отпустив Чибиусу, испуганно вжала голову в плечи, ожидая очередного замечания. Но режиссёр, посмотрев поверх монитора, вдруг усмехнулся: — Мейо-кун, — он кивнул Сецуне, — сыграно великолепно! А вот Цукино-кун… — Его тёмные очки повернулись в сторону Усаги. — Ну, если считать, что ты играла глупую малолетнюю школьницу, которая не понимает, что только что, возможно, потеряла будущую дочь, — то ты тоже справилась отлично. Усаги настороженно замерла, не понимая, сарказм это или её действительно похвалили. — Что ж, — режиссёр поднялся, — берём этот дубль. На этом всё. Все свободны. Раздался облегчённый гул голосов. Мамору, подойдя сзади, хлопнул Усаги по плечу: — Эй, неплохо. Ты справилась. — Ага, — выдохнула Усаги, чувствуя, как вся тяжесть длинного съёмочного дня исчезает от одного этого прикосновения. «Мамо-тян… я тебе сегодня признаюсь», — подумала она, ощущая, как сердце бьётся быстрее. Она уже собиралась попросить его уделить ей минутку после того, как они оба переоденутся — как вдруг на Мамору, сияя, буквально запрыгнула Чибиуса. — Мамо-тян, как тебе? Я ведь хорошо сыграла, да? — Конечно, конечно, — ответил он, нежно улыбаясь. — Ты сыграла очень убедительно, Чибиуса-тян. Сразу видно, как сильно твои актёрские навыки выросли за этот год. Усаги лишь фыркнула, слушая, как они воркуют. «Если сейчас спрошу Мамо-тяна, Чибиуса, наверняка, потащится с нами и всё испортит», — разочарованно подумала она и, тяжно вздохнув, отступила назад. «Быстренько переоденусь и поймаю Мамо-тяна на парковке, — решила она. — Там у нас точно будет шанс побыть наедине». — Всем спасибо за ваш тяжёный труд! — отступив ещё на шаг, громко попрощалась со съёмочной группой она. — Спасибо за ваш тяжёлый труд! — раздался в ответ нестройный хор голосов. — Пока, — улыбнулась Усаги Мамору, чуть склонив голову. Он задержал на ней взгляд — мягкий, внимательный, будто между ними не было десятков глаз съёмочной группы. — Пока. — Уголки его губ дрогнули в ласковой улыбке. — Отдохни хорошенько, Усако. У тебя сегодня был сложный день. Она почувствовала, как по коже пробежали приятные мурашки. «Что бы не случилось — сегодня точно скажу», — пообещала себе она и, легонько кивнув одновременно и Мамору, и собственным мыслям, развернулась к выходу. Пока её спину видела съёмочная группа, Усаги шагала чинно, будто бы совершенно никуда не торопясь, но, стоило ей оказаться в коридоре, припустила во весь опор, чтобы сэкономить время. В гримёрку она влетела, как ураган, с таким лицом, будто опаздывает на спасение мира, и тут же начала скидывать с себя одежду. К тому моменту, как в комнату, весело переговариваясь, вошли остальные воительницы, она уже успела сменить Сейлор костюм на свитер и джинсы, и у зеркала торопливо снимала украшения. — Ого, резво ты! — кинув взгляд на подругу, удивилась Минако. — Спешишь куда-то? — Угу! — Усаги вынула из уха одну серьгу-полумесяц и, повернувшись к зеркалу другим боком, принялась за вторую. — Хочу перехватить Мамо-тяна перед тем, как он уедет. — Шоколад и признание? — вспомнила её слова Минако. Усаги решительно кивнула, чувствуя, как щёки отвечают лёгким жаром на эти слова. — О-о! — протянула Мако, — Ни пуха! — Твой шоколад очень вкусный. Такой не стыдно подарить, — улыбнулась Ами. — Удачи тебе, Усаги-тян. — А если опять не повезёт, мы тебя, конечно же, снова утешим, — чуть ехидно добавила Рей, а потом уже тепло, по-сесрински закончила: — Главное, помни, что любовь — это лишь малая часть жизни, Усаги-тян. Усаги, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы от такой искренней, тёплой поддержки, патетически кивнула: — Спасибо, девочки! Я вас так люблю… — Любишь, но шоколад — только для Мамору-сана? — поддела Мако, и все дружно рассмеялись. Минако, глядя на всеобщее воодушевление, театрально приложила руку к груди: — Раз пошла такая романтическая волна… я тоже ещё кое-кому решила подарить шоколад. — Кому? — настороженно спросила Рей. — Профессору Томоэ, — гордо заявила Минако. В гримёрке повисла оглушительная тишина. — Э-э… ты это серьёзно? — осторожно уточнила Мако. — Конечно! Он — загадочный, умный, слегка сумасшедший, в очках… Я просто чувствую, что не должна проходить мимо такого мужчины! Рей закрыла лицо руками. — Боже… Каждый раз думаю, что ты меня уже не удивишь, но каждый раз ты всё равно удивляешь, Минако-тян. Остальные ответили согласным молчанием. — Эй, поддержка где?! — возмутилась воительница Венеры. — Я думала, вы порадуетесь за меня! — Мы… рады, — тихо сказала Ами, избегая взгляда. — Просто… возможно, немного переживаем за твоё будущее. В этот момент дверь гримёрки приоткрылась, и внутрь юркнула Чибиуса. — Всем спасибо за тяжёлый труд! — весело улыбнулась она. — Что обсуждаете? Усаги, вздрогнув, как пойманный на месте преступления вор, поспешно отвернулась от неё, делая вид, что просто убирает украшения в реквизитную коробку. — Н-ничего такого! — слишком быстро ответила она. — Просто… рабочие вопросы! Чибиуса сузила глаза. — «Рабочие вопросы»? Хм. Подозрительно. Она надула щёки и демонстративно сложила руки на груди. — Вот вы тут веселитесь без меня, ничего не рассказываете, а я вам, между прочим, подарки принесла. — Подарки? — насторожилась Усаги. — С чего это вдруг такая щедрость? Но Чибиуса уже, не слушая её, копалась в своём рюкзачке. — Та-да! — достав пёструю пачку каких-то бумажек, она взмахнула рукой, словно фокусник. — Пригласительные билеты! — Билеты? — переспросила Мако. — Куда? — На концерт! — с сияющей улыбкой объявила Чибиуса, разворачивая билеты ровным веером. — Завтра вечером, в честь Дня святого Валентина, будет супер-классный концерт! И моя очень талантливая, просто невероятная подруга там выступает. Я почти все пригласительные уже в школе раздала, но и вам оставила. Приходите, пожалуйста! — О, звучит круто! — улыбнулась Мако. — Юкио до конца недели на съёмках в Нагасаки, так что я вечером свободна как ветер. Почему бы и нет? — Правда?! — глаза Чибиусы засияли. — Ура! Приходи, Мако-тян! Моя подруга очень любит «Сейлор Мун». Она от восторга помрёт, если ты будешь. — Я тоже с радостью схожу, — вежливо присоединилась Ами. — Можно взять три? Для меня, Мио-тян и Хадамэ-сана. — Конечно! — радостно закивала Чибиуса, передавая ей билеты. — Вот, держи! Самые хорошие места — прямо у сцены! Ами взяла билеты с благодарной улыбкой. Когда она аккуратно убрала их в сумку, в руках Чибиусы осталось всего два билета. — Так… Глупой Усаги билета, видимо, не хватит, — пропела она c торжеством в голосе, отодвигая руку от Усаги в тот момент, когда та собиралась цапнуть предпоследний билет. — Что?! — Усаги возмущённо распахнула глаза. — Концерт — это серьёзное мероприятие, — с важным видом сказала Чибиуса. — Нельзя опаздывать, зевать и засыпать посреди программы. — Я никогда не засыпаю! — с возмущением воскликнула Усаги. — Ну… почти никогда! Подруги дружно прыснули, а потом Рей вмешалась, как дипломат: — Я завтра занята, так что на всех хватит. — Ха! — торжествующе воскликнула Усаги, молниеносно выхватив билет из рук Чибиусы. — Тогда я иду! Назло тебе! И, задорно высунув язык, выдала своё коронное «бе-е-е». — Фу, какой же ты ребёнок! — покачала головой Чибиуса. — Это ты ребёнок! — огрызнулась Усаги. — Что ж, тогда вот этот, — уже не слушая её, Чибиуса вытянула руку с последним билетом, — для тебя, Минако-тян. Все синхронно повернули головы в сторону Венеры, только теперь заметив, что та как-то внезапно притихла. Минако не отреагировала. Она стояла поодаль от остальных, чуть наклонив голову, и смотрела на аккуратно перевязанную лентой коробочку с шоколадом, будто на что-то далёкое и чужое. Она выпала из разговора, ещё когда Чибиуса только вошла. Девочки обменивались репликами, но звуки словно глохли где-то на расстоянии, а Минако будто провалилась в собственную тишину — туда, где всё ещё стоял прошлый февраль. Год назад в День святого Валентина Руи только скривился, когда она во время их занятия по французскому сделала ему сюрприз, вручив шоколадку в виде сердца и поздравив на французском. Но, когда девушка, выйдя минут на десять, чтобы ответить на телефон, вернулась в свою комнату, в уголках губ парня виднелись следы шоколада. Сейчас, вспоминая это, Минако чувствовала, как внутри всё сжимается. Тогда она посчитала это милой слабостью — попыткой казаться холоднее, чем он был. Но теперь знала: он просто лгал. Как и во всём. Та ложь могла бы быть незначительной, даже забавной, если бы не была частью куда более безжалостной — той, что перечеркнула всё, что между ними когда-то было настоящего. Она не могла простить. Не могла и, кажется, не хотела. Иногда ей казалось, что даже не сама ложь была страшна, а то, как легко человек, которого она любила, превратил доверие в инструмент. Минако тихо выдохнула, прижимая ладонь к коробке, будто пыталась удержать воспоминание от возвращения. Всё это осталось в прошлом. Должно было остаться. Она подняла голову — глаза чуть блестели, но улыбка уже возвращалась. В конце концов, она всегда знала, как спасаться от боли: делать шаг вперёд, даже если не знаешь, куда. Вот и сейчас — профессор Томоэ. Странный, загадочный, немного сумасшедший, но с той притягательной харизмой, которая заставляет сердце биться быстрее. Наверняка у него есть кубики пресса и, главное, нет патологической склонности лгать. Минако даже усмехнулась этой мысли — чуть печально, чуть дерзко. — Минако-тян? — осторожно позвала Мако, заметив, что та выпала из реальности. — Ты в порядке? Минако моргнула, словно вынырнув из воды, и, выпрямившись, грациозно взяла билет из руки Чибиусы. — Конечно, — легко ответила она. — Просто вспоминала кое-что, что не стоило вспоминать. Она улыбнулась той самой ослепительной улыбкой, которую так любила камера. — Но знаете что? Пожалуй, концерт — идеальный повод поставить точку и начать новую историю. Чибиуса просияла: — Ура! Спасибо, девочки! А Минако, вполуха слушая, как подруги обсуждают время и место встречи, подумала, что, возможно, любовь — это не только то, что разбивает, но и то, что снова собирает тебя по кусочкам. Если, конечно, в этот раз повезёт с профессором. — Девочки, простите, но мне нужно идти. Хочу успеть подарить шоколад профессору до того, как он уйдёт. — Не дожидаясь реакции подруг, Минако подхватила изящную коробочку и, подмигнув в зеркало своему отражению, направилась к выходу. За спиной Мако тихо пробормотала: — Отважная женщина… А Рей добавила: — Или безрассудная. Коридор студии был полон привычного послесъёмочного гула — гремели тележки с реквизитом, кто-то тянул проводку, ассистенты перекрикивались, решая какой-то вопрос. Минако шла сквозь этот хаос легко, будто по подиуму: походка упругая, улыбка уверенная, волосы блестят в свете ламп. Внутри, конечно, немного трясло — но ведь настоящий профессионал тревогу не показывает. «Профессор Томоэ, — напомнила она себе. — Интеллектуал. Загадочный тип. Наверняка под всей этой мрачной эксцентричностью скрывается глубокая, тонкая душа». С каждым шагом она всё больше убеждала себя, что поступает смело и правильно. И, конечно же, безумно романтично. Остановившись у нужной двери, она выдохнула, пригладила волосы и постучала. — Входите, — раздался изнутри низкий, глубокий голос. Минако осторожно приоткрыла дверь и шагнула внутрь, держа шоколад обеими руками. — Простите, профессор, — начала она с обворожительной улыбкой, — я просто хотела… И осеклась. За туалетным столиком, освещённым мягким оранжевым светом, сидел актёр в роли профессора Томоэ — всё в том же белом халате, с всклокоченными волосами, поблёскивающими очками и совершенно неподвижным лицом. Перед ним горела тонкая свеча, и пламя отражалось в стёклах так, что казалось — глаза у него светятся изнутри. Он тихо что-то бормотал себе под нос — то ли текст, то ли заклинание. Минако застыла. По спине пробежали мурашки. Она медленно сделала шаг назад. — Я… эээ… — пробормотала она, сохраняя на лице натянутую улыбку. — Похоже, я ошиблась дверью. Простите за беспокойство! И, не дожидаясь ответа, стремительно выскользнула наружу, захлопнув дверь за собой. На свободе она перевела дыхание и приложила руку к груди. — Вот уж нет! С ним я встречаться не буду ни за какие коврижки. Она уже собиралась уйти, но тут в голове всплыло одно любопытное наблюдение: На его столе ведь стояла коробка. Красивая. С бантом. Минако нахмурилась, потом приподняла брови и усмехнулась: — Ну надо же. Выходит, и у таких маньяков есть поклонницы. С облегчением поправив волосы, она бодро направилась обратно к своей гримёрке. — Главное, — произнесла она вполголоса, — что я не одна из них. И, расправив плечи, вошла обратно, мгновенно включаясь в болтовню подруг — та же сияющая Венера, только теперь с опытом ещё одного «романтического прозрения». *** Усаги вышла через служебный вход, ведущий прямо на парковку. Уже стемнело и стало по-зимнему промозгло. Поёжившись, она приподняла воротник куртки и пошла к машинам, выискивая взглядом нужную. Чтобы заметить её, много времени не понадобилось даже в темноте: машина у Мамору была такой же яркой, как и у его персонажа. Усаги остановилась напротив и растерянно уставилась на сияющий в свете фонарей капот. На секунду ей показалось, что она стоит перед машиной не Фурубы Шина, а того самого Мамору из сериала. Красная, как его розы. Холодная и красивая. Она тихо провела ладонью по капоту, чувствуя под пальцами гладкость металла, и улыбнулась — чуть грустно. Интересно… какой он на самом деле? Шин и Мамору казались ей похожими, но, несмотря на то, что они с Шином уже почти три года работали вместе, она всё ещё чувствовала стену там, где начиналось всё личное и деликатное, связанное с ним. «Может, он и есть настоящий Такседо Маск, только без маски?» — мелькнула мысль, и от неё стало почему-то щемяще тепло. — Усако? — вырывая её из мыслей, раздался позади знакомый голос. Усаги вздрогнула и резко обернулась. Мамору стоял в паре шагов, в стильном чёрном пальто и с лёгкой усталостью на лице. Но в глазах его сиял тот же спокойный свет, из-за которого у неё всегда пересыхало во рту. — Мамо-тян… — выдохнула она, чувствуя, как сердце делает кульбит. — Я… ждала тебя. Он улыбнулся чуть виновато. — Прости. Я не смогу тебя сегодня подвезти. У меня ещё встреча. По работе. — Всё в порядке, — помотала головой Усаги. — Я не отниму много времени. Он слегка нахмурился, но ничего не сказал, только подошёл ближе и поднял на неё внимательный взгляд, показывая, что слушает. — Просто… — Усаги замялась, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Сегодня ведь День святого Валентина, и я… хотела… Она неловко вытянула руки, протягивая ему аккуратную коробочку в виде сердца, перевязанную розовой лентой. — Вот… Это шоколад. На секунду всё вокруг будто замерло — гул вентиляции, шум проезжающих где-то вдалеке машин, даже её дыхание. Усаги стояла, глядя на Мамору снизу вверх, а свет фонаря падал на её щёки, делая румянец ещё ярче. В глазах Мамору мелькнула какая-то эмоция, которую Усаги не успела уловить, а затем он мягко улыбнулся: — Спасибо, Усако. Он вежливо кивнул, взял шоколад и, аккуратно обогнув Усаги, подошёл к машине. Уже собирался открыть дверцу, когда снова услышал её голос — тихий, но настойчивый: — Мамо-тян… Он обернулся. Усаги стояла на то же месте, ветер легонько трепал её волосы, а щёки, казалось, стали ещё розовее: — Если что, это не в благодарность. Это шоколад, наполненный моими чувствами. Мамору стоял неподвижно, и между ними повисла тишина. Он посмотрел на коробку в своих руках. Маленький кусочек тепла. Символ того, чего он ждал — и чего не должен был принимать. В груди что-то болезненно дёрнулось — и он, шагнув к Усаги, протянул руку. — Усако, — сказал Мамору тихо, но твёрдо. — Иногда… если поторопиться, можно испортить то, что само должно расцвести. Цветок, сорванный слишком рано, не станет букетом — только увянет, поэтому… пусть время само решит, куда поведут эти чувства. Не спеши их отдавать. Он аккуратно положил коробочку в её руки, коротко кивнул и открыл дверцу машины — Доброй ночи, — сказал он, не оборачиваясь, и сел за руль. Усаги стояла, словно окаменев, пока красная машина плавно выруливала с парковки. Когда звук мотора растворился вдалеке, она всё ещё стояла, не двигаясь, сжимая коробочку в руках так крепко, что картон немного продавился. «Если поторопиться, можно испортить то, что само должно расцвести…» Слова Мамору эхом звенели в голове. Она пыталась осмыслить их, но чем больше думала, тем острее ощущала, что внутри — пустота. Он сказал это спокойно, без раздражения… но для неё это прозвучало как отказ. Фуруба Шин был слишком взрослым, слишком вежливым. Он не хотел её обидеть — вот и придумал красивую метафору. «Глупая, — с грустной иронией пожурила себя Усаги. — Он же тебе уже столько раз отказал, у вас нет никакой прошлой жизни, которую он мог бы вспомнить, чтобы чувства пробудились. На что ты надеялась?» Она медленно вдохнула, отгоняя подступившие к глазам слёзы. И пошла к автобусной остановке, у которой можно было поймать такси — медленно, опустив голову, прижимая к груди шоколад, который уже никому не был нужен. Тем временем Мамору съедали его собственные мысли. Ночной Токио скользил за окном машины: вывески, огни, люди. Но он ничего из этого не видел. Руки держали руль, взгляд был направлен вперёд, но мысли остались там, на парковке. Шин знал, что сказал всё правильно. По-другому нельзя: Асами — пятнадцатилетний ребёнок, глядящий на мир сквозь розовые очки, а он — двадцатилетний мужчина, уже знающий, как легко разрушить чью-то жизнь одним неверным словом. Он не имел права отвечать ей — и обещаний давать тоже. Ожидание будущего крадёт дыхание у каждого дня, превращая жизнь в черновик к тому, что всё никак не наступает. Шин не хотел, чтобы их чувства стали для неё якорем, тянущим на дно. Поэтому выбрал молчание — тихое, жестокое, но честное. Пусть она живёт, смеётся, растёт — без долга, без залов ожидания, где юность увядает раньше времени. Шин понимал всё это, выбрал этот путь осознанно. Но, Боже, как же трудно было не смотреть на неё так, как хотелось. Каждый раз, когда Асами стояла рядом — тёплая, открытая, искренняя, — в нём что-то трескалось изнутри. Он хотел коснуться её, просто позволить себе поверить, что это возможно… Но стоило ей улыбнуться — этой своей ослепительно живой, доверчивой улыбкой — и грудь сжимала боль, будто от запретного света. Одинокими ночами Шин закрывал глаза и тут же чувствовал её рядом, представлял, как наяву, запах её волос, звон её смеха, отблеск солнца в глазах — и ненавидел себя за это. Он должен был быть стеной, защищающей Асами, не пламенем, которое сожжёт. Но чувствовал: стена трещит, каждый лучик её света будто дробит камни изнутри. И он шёл дальше, делая вид, что всё под контролем. Потому что стоило ему сделать один шаг навстречу — и её свет уже нельзя было бы остановить. А он боялся не за себя. Он боялся — за неё. А Асами в это время сидела в такси, глядя на своё отражение в зеркале заднего вида — застывшее, безжизненное, как маска. Поймав собственный взгляд, в котором, казалось, до сих пор отражались его глаза, она неслышно, одними губами произнесла: — Шин-сан… ты ведь просто не хочешь, чтобы я ждала, да? И пока машины увозили их в разные стороны, два человека думали друг о друге и были одинаково несчастны, даже не подозревая об этом.