За кадром Sailor Moon S

— И это все мои сцены? — стоявшая на крыше школы Харука скептически хмыкнула. — Тоже мне финальная битва… — Репетируешь? — поинтересовался подошедший сзади Рюдзи. — Угу, — воительница Урана закрыла сценарий и посмотрела на парня. — Тренировка уже закончилась? — Ага. Официально сдал полномочия новому капитану, — победно отсалютовал тот. — Всё значит? — усмехнулась воительница Урана. — Угу… Так непривычно. — Ни тебе сидения на уроках, ни домашних заданий — радуйся. Рюдзи, прикрыв глаза, тоже усмехнулся, а потом, опершись на ограду и посмотрев на школьный двор, где прощались друг с другом расходящиеся по домам школьники, задумчиво сказал: — Я буду скучать… — Я тоже, — посмотрев в том же направлении, что и он, призналась воительница Урана. — Я имел в виду, по школе, — соврал парень. — Э? — Харука вздрогнула и её щёки чуть заметно покраснели. — Да, я тоже насчёт школы. Рюдзи едва сдерживал улыбку, наблюдая, как она засуетилась, чтобы скрыть смущение. — В смысле, хоть я больше и не официальный член клуба, я всё равно собираюсь посещать тренировки, — нашлась воительница Урана, — и без тебя, сэмпай, на них будет не так весело… Выслушав её, парень опустил глаза и, грустно усмехнувшись, сказал: — Я больше не твой сэмпай. — Что верно, то верно… — И для тебя я давно уже не Рю-тян… Харука, отведя взгляд, чуть покраснела. — Кто же я для тебя теперь? Воительница Урана с нарочитым безразличием отвернулась, но Рюдзи заметил, что её пальцы на миг судорожно сжались, сильнее стискивая ограду. С минуту она молчала, но, когда Рюдзи уже отчаялся услышать ответ и собрался сказать что-нибудь, чтобы сменить тему и разрядить обстановку, глухо произнесла: — Дай мне время подумать… — Хорошо, — парень с серьёзным видом кивнул, а потом, усмехнувшись, добавил: — До выпускного. — Э? Но он же через две недели, — встрепенулась девушка. — Так мало? — Между прочим, я признался ещё осенью. — А-а… — Харука с видом «я ничего не слышала, и вообще меня тут нет» скосила взгляд на бегущие по небу облака. Не то, чтобы она забыла про признание, но такой атаки в лоб не ожидала. Конечно, в последнее время Рюдзи частенько поступал очень неожиданно и вгонял её в краску, но чтобы совсем вот так напрямую переть… — После того, как отметим выпуск с нашими классами, мы с ребятами из клуба собираемся в джаз-баре, принадлежащий семье Сакамото. Приходи туда. Сказав это, Рюдзи отстранился от ограды и, больше не глядя на подругу детства, пошёл вниз. Харука, совершенно сбитая с толку, продолжила стоять на крыше, бессмысленно пялясь на школьный двор. В голове у неё было совершенно пусто. *** — Сейлор Мун! — Марс вместе с Меркурий бросились вперёд, хватая болтающуюся в воздухе Усаги за ноги. — Отцепись! — Мако схватила Сейлор Мун за руку с таким отчаянием, будто действительно пыталась вырвать из чужой силы. — Держись! — крикнула Минако, уцепившись за вторую руку. Вся четвёрка отчаянно тянула с напряжёнными лицами, а Усаги, дергаясь в воздухе, звенела тросами, будто кукла на нитях. Всё происходящее выглядело одновременно героично и чуть абсурдно: зелёный экран позади и целый оркестр ассистентов, держащих балансирующие конструкции. — Сейлор Мун! — повторили девочки в один голос, держась за подругу, будто от этого зависела судьба мира. — Снято! Отлично! — раздался голос режиссёра, и следом — вздох облегчения со всех сторон. Он посмотрел на монитор, склонил голову и довольно кивнул: —  Да, идеально, берём этот дубль. Девочки, тяжело дыша, опустили руки. Мако потёрла запястье, Рей откинула назад растрепавшиеся пряди волос. Режиссёр добавил, уже привычным, чуть усталым тоном: — Все, кроме Цукино-кун, на сегодня свободны. Цукино-кун, у тебя пятнадцать минут перерыва и потом — сцена восемь-шесть. — Поняла! — бодро отозвалась высвобожденная из плена Усаги, стараясь не показывать, как плечи затекли от удерживающих ремней и пластикового воротника с метками захвата движения. Остальные актрисы уже прощались со съёмочной группой, вежливо кланяясь и раздавая традиционное "спасибо за ваш тяжёлый труд". — Не играй слишком паршиво, — прежде чем направиться к выходу, подмигнула воитильнице Луны Рей, — а то затянешь съёмки и не успеешь на концерт. — Ты противная, Рей-тян! — фыркнула Усаги. — И ничего я не затяну! Я сегодня в ударе! Минако прыснула от смеха, Мако хлопнула Усаги по плечу, Ами пожелала удачи — и вся четвёрка направилась к выходу, громко обсуждая, куда пойти поужинать перед концертом. Площадка постепенно опустела. Остались только технари и Усаги, стоявшая у маленького пластикового столика. Она сняла перчатки, потерла шею — там, где воротник оставил след, — и взяла стакан воды. Если всё пойдёт по плану, через пару часов она закончит и успеет на концерт — туда, где сможет повеселиться с подругами и забыть хоть ненадолго о своём неудачном признании, которое не могла со вчерашнего вечера выкинуть из головы. «Он даже не рассердился. Не растерялся. Просто… посмотрел — и вернул шоколад.» Всё произошло слишком спокойно, почти буднично. И именно уверенность, с которой Мамору это сделал, стала самым больным. «Иногда… если поторопиться, можно испортить то, что само должно расцвести…» — эхом всплыли в памяти его слова. Усаги провела пальцем по влажному ободку стакана, будто по тонкой границе между «да» и «нет». Он говорил спокойно, как взрослый. А она слушала — как ребёнок, который впервые понял, что мир не всегда делится на добро и зло. Она сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Почему я всегда так — всё чувствую слишком сильно, слишком рано? Почему не могу просто влюбляться во всех подряд и не думать об отношениях глубоко, как другие девочки?» Сердце — то самое, которое вчера было полным, как весеннее небо, — сегодня казалось пустым сосудом. Но внутри всё ещё тлело странное непоколебимое чувство… желание всё равно дождаться. Она понимала, что следовало бы уже давно отпустить эту любовь. Что всё, что могло быть сказано, уже сказано. Что никакой «потом» не будет. И всё же где-то глубоко внутри оставалась глупая, детская мысль: «Может, он просто боится. Может, не время. Может, однажды...» Усаги прикрыла глаза Воздух в павильоне казался неподвижным — всё вокруг стихло, кроме её дыхания. Она знала, что должна бы просто отпустить. Что нет смысла держаться за то, что не держит в ответ. Но чем яснее она это понимала, тем крепче хваталось сердце — будто боялось, что если отпустить совсем, исчезнет не только боль, но и всё то, что когда-то делало её живой. “Чтобы отпустить эту любовь… Наверное, для этого мне придётся вырвать себе сердце.” Она выдохнула, открыла глаза и задумчиво посмотрела на свои ладони. Да, она понимала тщетность этих надежд. Но пока не могла их отпустить. Не потому что не хотела — просто не умела жить без них. *** Через пятнадцать минут съёмки продолжились. Сцена, которую собирались снимать, была одной из самых сложных по эмоциям: момент, где демоническая рука сжимает горло Сейлор Мун и поднимает её, утаскивая сквозь портал. — Цукино-кун, — обратился к актрисе режиссёр, поднимая руку, — тебе нужно смотреть вверх, будто тебя хватает что-то неведомое. Не бойся переиграть. Главное, передай шок героини. — Поняла! — Усаги с сосредоточенным видом кивнула. — Хорошо, готовимся, — обратился к съёмочной группе режиссёр. — Камера один — крупный на Цукино-кун. Камера два — общий план. Свет ещё чуть выше поднимите. После того, как распоряжения были выполнены и камеры захватили кадр —  к Усаги шагнул ассистент в зелёной перчатке. Его рука мягко — но уверенно — легла ей на горло, и Усаги послушно подняла голову, глядя в никуда — И… начали! — дал отмашку режиссёр. Перчатка сжала чуть сильнее, подтягивая Сейлор Мун так, чтобы она смогла принять более эффектную позу. Усаги рефлекторно откинулась назад, глаза широко раскрылись. — Стоп, — сказал режиссёр, даже не повышая голоса. Он оторвал взгляд от монитора, на котором застыли кадры с её лицом. — Цукино-кун, ты не чувствуешь. Это просто поза. Ассистен отпустил Усаги, позволяя ей выдохнуть и развернуться в сторону режиссёра. — Простите… я старалась. — Я знаю, — сказал режиссёр и, встав со своего кресла, подошёл ближе к ней. — Но это не про старание. Это про проживание. Он остановился прямо напротив, и Усаги почувствовала его внимательный взгляд даже за тёмными очками. — Попробуем по-другому. Представь, что тебя хватает не чудовище. Не физическая сила. Он замолчал на секунду, подбирая слова. — Представь, что тебя душит чувство, которое ты сама не можешь отпустить. Не человек, не враг — а то, что живёт внутри тебя. Что ты носишь с собой каждый день, даже когда хочешь вырваться. Усаги подняла на него глаза. — Эмоция, которая тянет назад, — продолжил он. — Она не убивает, но мешает дышать. Она мягкая, даже нежная… и именно поэтому страшная. Потому что ты сама впустила её в себя. Почувствуй это. Не играй, не показывай — просто вспомни, что значит быть пойманной тем, от чего не можешь уйти. Он отошёл, и команда снова заняла позиции. — Готовы? Камера один. И… начали. Ассистент в зелёной перчатке чуть сжал ещё раз — ровно настолько, чтобы Усаги почувствовала, как глубоко в груди застревает вдох. Она распахнула глаза, но смотрела уже не перед собой, а будто заглядывая вглубь собственных страхов, и в ту же секунду в памяти всплыло лицо Мамору: руки, возвращающие подарок; его тихая сдержанность. Чувство было не новым — оно жило в ней уже несколько лет, пряталось под смехом и шутками, и сейчас, в механическом хвате перчатки, обрело плотную форму. Стоило поймать образ, грудь Усаги сжалась, губы и глаза широко распахнулись, а из горла сорвался сдавленный звук на грани крика и всхлипа. Ассистент помогал ей поймать лучший кадр, держа голову под нужным углом, и её напряжение прорвалось наружу настоящей эмоцией. — Отлично. Держим этот момент, — тихо произнёс режиссёр возле монитора. — Ещё секунда… и стоп. Рука ассистента медленно ослабла, перчатка отскользнула вниз. Усаги отступила, тяжело дыша, пальцы руки инстинктивно легли к шее, где ещё теплел отпечаток. Ассистент, не сводя с неё заботливого взгляда, тут же подставил руку, чтобы помочь. Режиссёр, просматривая на мониторе плейбек, молча кивнул — кадр получился нужным: страшным, правдивым. Усаги слышала голос режиссёра как будто сквозь толщу воды — отдалённо, гулко, без смысла. «Кадр отличный, берём его», — сказал он Но её тело оставалось неподвижным, будто её всё ещё сжимала невидимая рука. Актриса смотрела в одну точку, не видя зелёных стен павильона — перед глазами всё ещё стояло то мгновение: его руки, возвращающие шоколад, мягкий, чуть виноватый взгляд, от которого хотелось плакать сильнее, чем от грубости. И его слова: «Пусть время само решит, куда поведут эти чувства…» Он сказал это так спокойно. Как будто верил, что время вылечит всё. А она знала, что её раны никакое время никогда не затянет. «Почему любовь, которую не принимают, всё равно растёт внутри? — с тоской подумала она. — Почему люди продолжают держаться за то, что никогда не смогут получить?» Она не заметила, как кто-то позвал её по имени. Всё вокруг стало каким-то нереальным — голоса звучали слишком громко, свет казался слишком белым. «Любовь не исчезает, — пронеслось в голове. — Она просто меняет форму. Иногда — в шрам, иногда — в привычку. А иногда — в сцену, которую можно сыграть только один раз, потому что второй уже не получится быть честной». — Цукино-кун! — позвал режиссёр чуть громче. — Сцена восемь-восемь через десять минут, не уходи далеко. — Да… — выдохнула она автоматически, не глядя на него. Она всё ещё стояла посреди съёмочной площадки, машинально касаясь шеи. Там, где только что была зелёная перчатка ассистента, теперь пульсировала память о другой руке. И Усаги вдруг поняла: иногда сцены, где тебя душит чудовище, — легче, чем те, где тебя душит любовь. Она опустила руку, сделала глубокий вдох, и подошла к зеркалу, чтобы поправить макияж перед новой сценой. В отражении на секунду мелькнула усталость — взрослая, непривычная для её лица. «Это больно, — подумала она, — Очень больно. Но, если мне больно, значит, я всё ещё чувствую. А значит, жива». И, выпрямившись, она шагнула обратно на площадку — туда, где уже готовили сцену восемь-восемь, где снова горели софиты и звенел металл конструкций, где реальность и игра переплетались так тесно, что не всегда можно было понять — где кончается роль и начинается она сама.