As long as you love me

22 августа 1839, Пруссия Даниэль Я облегченно вздыхаю, когда, наконец, вижу конец наших блужданий – ворота. Но чем ближе мы к ним подходим, тем больше меня охватывает беспокойство – наш внешний вид… Оставляет желать лучшего. А Филипп… О, если посмотреть на него не взглядом «до этого я видел только монстров», а более непредвзято, то… Он выглядит… Ну, весьма странно. Что-нибудь придумаю! Мы подходим к воротам, и мне приходится перейти на немецкий. Стражник в настороженной, хоть и вежливой форме интересуется, кто мы такие и зачем пришли, и мне приходится изложить ему наскоро придуманную историю о том, что мы путешествовали, и неподалеку на нас напали. Нам удалось отбиться, но карета была безнадежно повреждена, а я – ранен, и пришлось идти через лес с тем немногим, что удалось сохранить. Объясняю, что у нас есть деньги, и все, о чем мы мечтаем – это найти ночлег, а потом – убраться как можно дальше отсюда! Моя история, по всей видимости, заставляет стражника сочувственно покачать головой. Я узнаю, что нападения в этих краях – не редкость, что неудивительно, материал Александру нужен был в достаточном количестве, и заодно узнаю, что тут есть весьма приличная гостиница. Уже собираюсь пройти в город, когда меня останавливают вопросом, кто мой спутник и почему он так странно выглядит. Отворачиваюсь от Филиппа и изображаю на лице раздражение, смешанное со смирением и поясняю, что мой спутник – русский. Больше вопросов не возникает. Далекая заснеженная Россия – достаточно загадочная страна, чтобы хотя бы частично объяснить странный вид и манеры моего друга. Я выискиваю взглядом ту самую гостиницу, о которой упоминал стражник, когда Филипп спрашивает меня, о чем мы говорили. Вздыхаю и объясняю: - Они знают об исчезновениях людей, поэтому и выставили охрану. Обычно, тут нет никакой стражи, ворота открыты. Но сейчас власти города хотят знать, кто входит к ним и зачем. - И что ты им сказал? - Что на нас напали, мы еле отбились и теперь хотим поскорее сесть на дилижанс, чтобы уехать. Филипп издает какой-то звук, видимо, одобряя мою идею. - А что он спрашивал про меня? Настает момент, который я так ждал – момент маленькой мести за его издевательства. - Откуда ты и почему так странно выглядишь. Он хмурится, но все же спрашивает: - И что ты сказал? И на это я уже не могу сдержать довольную, может совсем чуть-чуть издевательскую улыбку: - О, я сказал, что ты русский, и он сказал, что это все объясняет. Филипп предсказуемо кривится в ответ на мое объяснение, а я, повеселевший и довольный, вхожу в открытую дверь гостиницы. ***** Хозяин гостиницы оказывается человеком, с которым легко договориться, выложив перед ним монеты. То есть, вначале нас окидывают подозрительным взглядом, намекая, что таким оборванцам, как мы нечего делать в его приличном заведении, но звон монет, мой печальный рассказ о наших выдуманных злоключениях, обмен смешками по поводу предполагаемой национальности моего друга и его незнания немецкого языка, а также мое объяснение, что да, конечно, наш вид оставляет желать лучшего, и нас самих это невероятно угнетает, и при первой же возможности мы хотели бы привести себя в порядок и сменить одежду, а также остаться тут на пару дней, чтобы придти в себя и найти дилижанс, в котором мы сможем продолжить путь – все это настраивает хозяина на гораздо более добродушный лад. А когда на меня накатывает головокружение, и я хватаюсь за опору, чтобы не упасть, то ко мне подходит жена хозяина, румяная, полная, жизнерадостная женщина, которая на мое объяснение, что я был ранен в схватке с разбойниками, ругает мужа за нерасторопность, и мы с Филиппом наконец-то получаем возможность подняться в комнаты. Нам предоставляют смежные комнаты, тесноватые, но вполне приличные, а милая хозяйка, получив от меня еще несколько монет, клянется, что пошлет сына к портному – я благодарю бога за то, что в городке есть портной, подыскать нам что-нибудь из одежды на смену. Я снова благодарю ее и заручаюсь ее обещанием потом почистить мою одежду, испачканную кровью и пропахшую дымом. Насчет качества одежды в этом городе я сомневаюсь и хотелось бы иметь возможность переодеться в свой костюм, как только мне будет во что переодеться. Когда наверх нам приносят горячей воды и все необходимое, чтобы привести себя в порядок, я с наслаждением пользуюсь всем предоставленным и, переодевшись в принесенную одежду, которая мне великовата, но в любом случае, хотя бы чистая, наконец, чувствую себя человеком. Думаю о том, что нам надо спуститься и поесть – Филипп, должно быть, страшно голоден! Я стучусь и, дождавшись приглашения войти, прохожу в его комнату. Филипп стоит с бритвой в руке и подозрительно смотрит и маленькое, принесенное по моей просьбе, зеркало. На щеке у него – небольшой порез, а весь его вид выражает злость и смущение. Я сперва не понимаю, чем вызваны такие эмоции, а когда понимаю, то к своему стыду не могу сдержать смешка: - Ты не умеешь бриться?! Филипп недовольно смотрит на меня. - В мое время такими опасными штуками уже не пользуются! Все гораздо проще. Я качаю головой. Поразительно. Филипп смотрит на меня почти возмущенно, видимо, его раздражает собственная беспомощность в таких простых вопросах: - А у тебя-то почему борода не растет? Пожимаю плечами. И, подходя, забираю у него из рук бритву. - Понятия не имею. Я не ребенок, если ты намекаешь на это. Отдай, я помогу тебе, а то ты горло себе перережешь. Филипп выражает всем своим видом недовольство, которое я предпочитаю игнорировать. Но все равно покорно садится на стул и поворачивает голову так, чтобы мне было удобно. - А ты сам-то умеешь это делать? Пожимаю печами. -Конечно. Он хмурится: - Откуда? Ты же не бреешься. Я замираю. Откуда?.. Я не знаю. Я, и правда, не знаю ответ на этот вопрос. Филипп теперь смотрит на меня виноватым взглядом, и мне вдруг хочется сказать ему, что… Ну, что это был мой выбор, и в своем состоянии виноват только я сам… - Извини. Я качаю головой. - Ничего. Достаточно того, что я знаю, как это делается. Бритва на удивление приличная, острая, чему я радуюсь. Тупой бритвой порезаться гораздо легче, чем острой. Филипп напряжен, и я понимаю – если учесть, что для него процесс совершенно непривычный, то любой бы напрягся, когда рядом с твоим горлом полузнакомый человек размахивает остро заточенным предметом… Но я аккуратен и сосредоточен, приходится ловить себя на том, чтобы не закусывать губу, пока я, наконец, не откладываю бритву на край таза и не отступаю. - Готово. Я не могу удержаться и не залюбоваться им. Теперь, когда он, наконец-то, выглядит прилично, я могу оценить его – он весьма красив, старше меня… Значительно. Светлые волосы, голубые глаза, уверенное, волевое лицо. Определенно, мой спутник не лишен обаяния и красоты. Мне становится интересно, кого он потерял там, в своем времени. Был ли женат? Были ли у него дети? Но я не настолько бестактен, чтобы задавать подобные вопросы, тем более, что если ответ на них «да», то напоминания о потерях точно расстроят его. Я отвечаю улыбкой на его улыбку и сообщаю: - Спустимся вниз. Наша радушная хозяйка обещала нам ужин. Это новость предсказуемо радует моего друга. ***** За накрытым столом, слушая тихие разговоры, в безопасности мне сложно поверить, что пережитый мной кошмар случился со мной на самом деле, а не был плодом моего больного сознания. Пожалуй, если бы не раны, я бы мог засомневаться, не было ли произошедшее просто страшным, дурным сном… И моя память… То, что я потерял… И то, что узнал о себе – я не могу позволить себе посчитать все произошедшее иллюзией, потому что это будет… Бегством от себя, от страшного знания о себе. Я не могу позволить себе этой слабости, больше нет. Я выбрался. И хоть я должен продолжать жить, но я не могу позволить себе забыть случившееся. - Нам надо немного отдохнуть, моя рана еще тревожит меня, так что хотя бы день… Потом – найти дилижанс или почтовую карету и добраться до Франции, оттуда – на корабле до Англии. Вполне осуществимо, денег у нас хватит… Я рассуждаю, наблюдая, как мой спутник с аппетитом ест. Проглотив очередной кусок, он кивает: - Звучит оптимистично. Ну, что же… Пойдем спать, у тебя глаза слипаются. Я удивленно смотрю на него и понимаю, что он прав, я и правда чувствую себя очень усталым. Благодарю хозяйку за вкусный ужин в ответ на ее обеспокоенный вопрос, все ли мне понравилось – я понимаю, что опять мало ел, но… Не могу. И мы поднимаемся наверх. Я замираю у своей двери и оглядываюсь на Филиппа. - Спокойной ночи… Он хмурится, стоя в коридоре и обеспокоенно глядя на меня. Волнуется за меня? Ах, да… Я же кричу во сне… Улыбаюсь, стараясь вложить в улыбу уверенность, которой не испытываю, и мне самому моя улыбка кажется жалкой. - Со мной все будет в порядке. Не волнуйся. Он медленно кивает. - Тогда спокойной ночи. И я скрываюсь в своей комнате. Я останавливаюсь у двери, соединяющей наши комнаты… Замки есть с обеих сторон, и после некоторого колебания свой я оставляю открытым. На случай если снова буду… Если меня снова будут мучить кошмары… У Филиппа должна быть возможность спокойно поспать, а для этого должна быть возможность разбудить меня. И я оставляю дверь незапертой. Кровать холодна, и я долго не могу согреться. Не могу уснуть, даже не смотря на жуткую усталость. В какой-то момент мне кажется, что стены моей комнаты начинают пульсировать, как стены темных ходов проклятого замка… Мне хочется встать, разбудить Филиппа, чтобы… Что угодно… Поговорить с ним, просто побыть рядом, просто не быть одному… Но я понимаю, как глупо и неуместно это будет выглядеть… И, в конце концов, засыпаю, забываясь тяжелым и тревожным сном.. ***** 22 августа 1839, Пруссия Филипп Мне никогда не хотелось быть гребаным пророком, но я оказываюсь прав, думая, что мне нельзя выпускать Даниэля из поля зрения. Начинается все неплохо, потому что встаю я рано, как по часам. Где-то полчаса, объективно, и вечность, субъективно, у меня уходит на то, чтобы разобраться со всей одеждой, что мне принесли. Ее много, она непонятно как надевается, она неудобная, потому что то слишком свободная, а то слишком тесная. И все это дополнено миллионом пуговок, которые все надо застегнуть. Правда, мне искренне жаль, что тут нет большого зеркала, мне всегда нравилось наряжаться в костюмы, еще в детстве, когда мы с мамой праздновали Хэллоуин. Когда я уже готов идти, я на секунду задумываюсь, стоит ли мне будить Даниэля, и решаю, что ему лучше поспать подольше. Он явно чувствует себя хуже, чем я. Сон будет ему на пользу. А поесть он сможет и потом. Внизу меня встречает наша радушная хозяйка, улыбаясь чуть ли не шире, чем вчера. Что-то говорит мне по-немецки, на что я лишь развожу руками. Ее муж что-то сообщает ей, на что она качает головой, а потом что-то говорит, явно про меня, но, кажется, скорее одобрительное. После всех этих ритуалов я, наконец, получаю свой завтрак. Просто замечательно, кровать и еда три раза в день, что может быть лучше для такого примитивного существа, которым я сейчас являюсь. Усталость кажется настолько сильной, что я просто не хочу больше ни о чем думать. И вроде я бодр и свеж, но все равно чувствую себя разбитым. Когда я заканчиваю завтрак, Даниэля все еще нет, и я решаю подняться и разбудить его. Сон сном, но силы тоже надо восстанавливать. Я стучусь перед тем, как зайти в его комнату, но он мне не отвечает. И решаю, что можно войти. - Вставай, соня! Там без тебя съедят весь завтрак, если будешь так долго спать… Слова застревают у меня в горле, когда я понимаю, что что-то не так. Даниэль дышит слишком часто и неглубоко, щеки у него красные, он весь крупно вздрагивает, съеживаясь под одеялом. - Вот черт… Когда я прикладываю руку к его лбу, он тихо стонет и открывает глаза, явно не видя меня. Температура. Сильная температура, никаких лекарств, кроме тех, что у меня с собой. Сильная температура, которую даже нечем сбить, ведь тут нет льда в любое время года. Мне приходится отыскать какое-то полотенце и намочить его прохладной водой, оставленной для умывания. Но ткань на лбу у Даниэля нагревается слишком быстро, явно не помогая унять жар. - У тебя лихорадка, - я говорю очевидные вещи, просто чтобы отвлечься. – Тебе надо больше пить. Хорошо, что есть графин с водой, в фляжке почти не осталось. Я пытаюсь напоить Даниэля, но это почти невозможно, так его трясет. Хорошо, что он делает хоть пару глотков. С этим определенно надо будет что-то придумать. Я нервно меряю шагами комнату, пытаясь понять, почему это случилось. - Как ты мог схватить лихорадку? Это не рана – она чистая… Простудился? Или тепловой удар? Плюс ты еще явно истощен, что ты еще мог подцепить?.. Даниэль! Мне приходится позвать его несколько раз, чтобы он посмотрел на меня. - Даниэль, я не знаю немецкого! Можешь хотя бы написать мне, чтобы я попросил принести для тебя… О, бульон, он поможет. Я притаскиваю свой блокнот и ручку, чтобы он мог написать мне пару фраз, которые я просто покажу там внизу, чтобы получить желаемое. Даниэль явно истощен, но мне приходится все же немного помучить его, прежде чем поменять повязку на лбу и дать уснуть. - Пиши. По-немецки. «Мой друг был ранен и он болен. Мне нужна вода и…» Буквы получаются не очень ровными, когда он пишет, но читабельными. И это меня радует. Вспомнить бы, что еще может в этом случае помочь… Когда я выхожу из комнаты, Даниэль либо спит, либо без сознания. Видимо, мои полные паники глаза придают словам, записанным на бумаге в клеточку большую силу, потому что я быстро, почти моментально получаю дополнительный графин с водой. Остальное, как я понимаю, нам принесут прямо в комнату. По крайней мере, я надеюсь, что все будет так. И я оказываюсь прав, потому что через полчаса в дверь стучат, и я получаю на руки еще миску с водой, большую кружку с бульоном, и еще что-то горячее в чайничке, в чем я опознаю по запаху заваренные листья малины. Точно! Малиновый джем! Как я не вспомнил… Хотя, откуда здесь джем, конечно. Но и это должно помочь. Я выуживаю из своего мозга то, как по-немецки будет «спасибо», когда забираю поднос со всем этим богатством у принесшего его мальчика. Я боюсь, что бульон остынет, поэтому пытаюсь разбудить Даниэля, чтобы напоить его. Он весь настолько горячий, что мне самому становится жарко от одного вида, и я снимаю все, что мне может помешать его выхаживать, оставаясь в рубашке и брюках. Я осторожно сажусь на край кровати, стараясь приподнять его за плечи, и при этом не задеть рану. Когда Даниэль открывает глаза, я выдыхаю от облегчения. - Не надо… Если бы он мог, он бы оттолкнул мою руку. Нельзя сказать, что он не пытался. Я снова вздыхаю, поднося к его губам чашку с бульоном. Ему определенно нужны силы, а на одной воде далеко не уедешь. -Надо. Ты болен. И ты почти не ел. Выпей… Он слабо мотает головой и сам морщится от этого движения. - Не хочу… - Не веди себя так и выпей! – кажется, я слишком резок, поэтому стараюсь дальше говорить помягче. – Пожалуйста, Даниэль, выпей это. Это необходимо, чтобы ты выздоровел. И мои увещевания имеют свои плоды, потому что он все же выпивает почти треть. Мне приходится оставить его на минуту, чтобы заново смочить повязку и поставить бульон на стол. Когда я возвращаюсь и кладу Даниэлю ладонь на лоб, он еле слышно шепчет: - Останься… Я вздыхаю и снова сажусь на край его кровати, второй рукой обнимая его за плечи. Поза не самая удобная, но я могу потерпеть. - Я тут. Все в порядке. Даниэль вздыхает с облегчением и, кажется, засыпает. Я кладу ему на лоб повязку и подтаскиваю поближе стул, ожидая долгий день. Через некоторое время мне прямо в комнату приносят мой обед и еще бульона для Даниэля. Кажется, жена нашего хозяина очень прониклась к моему спутнику, потому что это все она приносит сама. Я устало улыбаюсь ей. Она тяжело вздыхает, прежде чем выходит за дверь. Теперь даже я ем без аппетита. А еще через какое-то время Даниэль начинает стонать, так что я понимаю, что ему снится кошмар. Я сжимаю его руку, хотя бы так пытаясь дать понять, что я тут. Он открывает глаза, но все еще не может на мне сфокусироваться. Я стараюсь улыбнуться ему. - Все хорошо. Это сон. Спи дальше. Тебе надо отдохнуть. Я наклоняюсь, чтобы проверить, не спала ли температура, отчего Даниэль снова закрывает глаза. ***** Дальнейшее сливается для меня в череду попыток заставить его попить, выпить малинового чая или бульона, а также в попытках как-то улучшить его состояние. Кажется, день и ночь для меня сливаются в одно, потому что я не помню, когда и как сплю. Возможно, на стуле. Возможно, на притащенном в его комнату тюфяке. На меня странно смотрят те, кто приносят еду, воду и, наконец, чистое белье. Но мне плевать. Каким-то непостижимым образом, мне очень важно, чтобы он выздоровел. И дело не только в том, что без него мне будет куда сложнее добраться до Лондона. Просто… Просто, я не могу смотреть на то, как Даниэль мучается. Ему часто снятся кошмары, мне приходится будить его, чтобы успокоить. В какой-то момент, Даниэль хватает меня за руку, притягивая к себе поближе. И не ожидаешь такой силы от больного человека. - Не отдавай меня им. Я прошу, не отдавай… Я не хочу… Не хочу умирать… Я глажу его по голове, стискивая его руку так, чтобы реальность стала для него ближе, чем кошмар. - Я не отдам, не бойся. Я обещаю, что буду охранять тебя, что бы ни случилось. И это успокаивает его. Он закрывает глаза. - Спасибо… Это будто переломный момент, потому что после ему становится лучше. Мне все еще приходится возиться с водой, отваром, молоком, бульоном, простынями, повязками и много чем другим, но жар спадает, будто что-то страшное, наконец, отпустило Даниэля из своих когтей. Он засыпает, спокойным сном, впервые за последние три, кажется, дня. И я тоже могу поспать. За это время я успел снова обрасти, потому что следить за собой мне было некогда, разве что умываться тогда, когда мне приносили воду. Для удобства я снова перелез в свою одежду, решив оставить ту, что мне принесли на дорогу. Так и получается, что я сижу в джинсах и футболке, босой, опираясь на кровать Даниэля спиной, когда он слабо зовет меня. Я оборачиваюсь, думая, что он проснулся, но он спит. Некоторое время я наблюдаю за ним. Наконец, он дышит спокойно и размерено, на щеках у него больше нет лихорадочного румянца. И вообще, он выглядит возмутительно привлекательно для человека, который еще несколько часов назад полыхал как факел. - Филипп… Если бы я не прислушивался, то и не услышал бы, настолько тих его голос. Но я слышу и беру Даниэля за руку, чувствуя, что дрожь ушла из его тела. Я снова бросаю взгляд на его лицо. Меня тянет к нему, глупо это отрицать. Возможно, сказывается моя от него зависимость, а может то, что Даниэль был первым живым человеком, которого я увидел после того ада, что мне пришлось пройти. Я не знаю. Я не хочу разбираться в причинах. Возможно, я просто слишком увлекающийся. А может, меня привлекает его беззащитность, то, что он доверился мне буквально с первого слова. И то, что мне пришлось довериться ему. Почему-то я вспоминаю, как вводил себе его кровь. Мы теперь связаны, по крайней мере, мне приятно так думать. Мы одной крови, как говорилось в одной хорошей книге. И, в конце концов, я заслужил свою награду! Зря, что ли, я сидел с ним все эти дни? Ведь мог же сдать на руки какому-нибудь местному знахарю, забив на все. Правда, не думаю, что это закончилось бы хорошо… Я решаюсь, делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду. На краю сознания бьется паническая мысль о том, что я совершаю большую ошибку, но… Он же звал меня, разве могу я не ответить? И я целую его. Осторожно, всего лишь прикасаясь губами, просто ощущая контакт кожи к коже. Вероятно, именно ошеломление не дало мне вовремя остановиться, углубляя поцелуй. Я сильнее стискиваю его руку, чувствуя пожатие в ответ. Время останавливается, будто нет ничего вокруг, будто нет ни времени, ни пространства. Будто можно подумать, что я в своем, безопасном и понятном мире, а не в этом враждебном времени, которое только и пытается, что меня убить. Будто Даниэль – просто парень, который мне понравился. Ведь мы могли бы встретиться в пабе или в клубе, почему нет? Будто все легко и понятно. Будто… Но все иллюзии разбиваются, когда я чувствую, что Даниэль замирает, и открываю глаза. И упираюсь в ошеломленный взгляд. Несколько мгновений мы не двигаемся, а потом я резко выпрямляюсь, почти отскакивая от него. Мы продолжаем смотреть друг на друга, оба напуганные тем, что произошло. И мне хочется начать оправдываться. - Прости… Прости, я… Я не должен был… Я… Это все не… Черт, конечно да… То есть… Прости, - я бормочу, сам не понимая, что именно, а Даниэль все также шокировано смотрит на меня. – Мне лучше уйти. Прости… Я не хотел… То есть… Аргх, черт! И я позорно сбегаю в свою комнату, почти захлопывая за собой смежную дверь, закрывая ее на замок. Некоторое время он обойдется без моей помощи, ему уже лучше, рану я заново перевязал недавно, так что… Я сажусь на пол, прямо там, где стою, у двери, и ожесточенно тру руками лицо. Дурак! Какой же я дурак! Ведь знал же, что ничего хорошего не выйдет! Идиот, придурок… Еле удерживаюсь от того, чтобы побиться головой о стену. Теперь Даниэль точно от меня сбежит, я останусь один, без денег, без переводчика, без… Без него, что куда более страшно, чем все остальное. В соседней комнате подозрительно тихо, как ни прислушивайся, ничего не услышишь. Будто не я один занят раздумьями в эту минуту. Кидаю взгляд на свою разоренную кровать. - Твою ж мать… Все мои вещи, кроме одежды и рюкзака, остались там. И одеяло, и вторая подушка, и даже тюфяк, который я приволок. Видимо, мне опять придется спать на моей куртке, потому что Даниэль точно не хочет меня сейчас видеть, в этом я уверен. За окном темно, уже вечер, если не ночь… И на самом деле я устал, я понимаю это, когда широко зеваю. Будто резко схлынул адреналин, на котором я держался все последние дни, оставляя меня опустошенным и слабым. Я с сомнением смотрю на замок на смежной двери. Вероятно, стоит открыть его, просто на всякий случай. Я отодвигаю щеколду. Некоторое время держусь за ручку двери, сам не знаю, зачем. А потом бреду к кровати, захватывая по пути куртку. Доски твердые, но не тверже бетонного пола, и уж точно теплее. Я засыпаю почти сразу, сворачиваясь как можно теснее под своим импровизированным одеялом. ***** Мне очень холодно, вокруг воет метель, а я лежу на снегу и смотрю на небо, на котором разлилось великолепное северное сияние. Я замерзаю и знаю, что умру, мне страшно и очень холодно. Я не хочу умирать. Но я не могу пошевелить ни одним пальцем, только лежать и смотреть на небо до рези в глазах. Я не помню, видел ли я северное сияние, пока был на улице, но подозреваю, что нет. Я бы запомнил такую красоту. Внезапно, обзор мне что-то загораживает, я хмурюсь, пытаясь повернуть голову так, чтобы снова поймать неземной свет, но не могу. И я понимаю, что рядом со мной сидит Амабель. Такая, какой я видел ее на полу в лаборатории. У нее по виску медленно стекает кровь из раны на голове. Она улыбается, но в ее улыбке нет ничего приятного. - Зачем ты убил меня? Разве я сделала тебе что-то плохое? Я хочу сказать, что я не виноват, что это Кларенс заставил меня сделать это, но не могу произнести ни слова. Вторая тень крест-накрест ложится на меня. Я знаю, кто еще пришел по мою душу. Я не вижу его лица, потому что никогда не видел, но… - Зачем ты убил меня? Разве я заслуживал смерти? И я хочу сказать Рыжему, что лишь выполнял его просьбу, но не могу даже открыть рот. Я будто парализован. Всплывает лицо отца, бледное, мертвое, ужасающее. - Зачем ты приехал? Я ведь просил не делать этого. Я не знаю, что ему ответить, я и не могу. Я просто лежу, видя, как они смотрят на меня, без приязни, без одобрения. Их лица начинают меняться, ужасающе искажаясь, становясь похожими на тех монстров, что бродили по комплексу. Глаза загораются красным. Мне нечем дышать, мне страшно. Я вижу, как в их ртах появляются ужасные острые зубы, и я понимаю, что произойдет. Когда они впиваются в мою плоть, я, наконец, кричу. И только небо слышит мой крик. ***** 24 августа 1839, Пруссия Даниэль Я в смятении. Мне снился сон и, как редко бывает во снах, я точно знал, что сплю. Мне все снилось. Мне снилась надежная рука, обхватывающая мои плечи – это было, было в замке, я помню, когда совсем рядом раздавались шаркающие шаги… Я помнил… Я знал человека, который обнимал меня во сне, предлагая свою защиту. Я знал, что это Филипп. И во сне я не слышал опасных звуков, но он продолжал держать меня в своих объятьях. - Я буду охранять тебя. Я обещаю. Что бы ни случилось. - Филипп… Я запутался в своих мыслях, чувствах и воспоминаниях. Что я хотел сказать ему, тому, призрачному Филиппу из сна? Прости… мне стыдно врать тебе. Но и сказать тебе правду, я не могу… Я ничего не знаю о тебе, ты – обо мне, но все равно, ты предложил мне защиту и помощь тогда, когда я в ней нуждался больше всего. Я вспомнил его таким, каким видел в чистой лесной реке. Он развит, силен… Мне хочется обвить его шею руками, прижаться к нему, почувствовать, впитать всем телом то обещание защиты и силы, что он источает… В моем сне было возможно все, что угодно, поэтому я едва сдерживаю стон, когда Филипп, наклонившись, касается моих губ губами. В моем сне в этом не было ничего удивительного или постыдного – Филипп совершенно непохож ни на кого из людей, он словно Александр – создание другого мира, кому не писаны общие правила, и кто может им не следовать… А значит не было ничего странного в том, чтобы не следовать правилам вместе с ним… И я не смог удержаться – ответил на его поцелуй и мне это не казалось странным и неправильным… Как не кажутся неправильными слезы восторга в церкви на службе – что может быть неправильного в том, что касается тех, кто не подчиняется общим правилам? Филипп виделся во сне ангелом-защитником, и в этом поцелуе не было ни следа грязи, только свет, а разве можно карать за подобные чувства… Пока я не понял, что не сплю. И это осознание не окатило меня ледяной водой. Я не знал, как реагировать, не знал, что нужно сказать или сделать, возможно стоило оттолкнуть его, но он отшатнулся от меня раньше… И сбежал. Я не сразу прихожу в себя, обнаруживая, что прижимаю пальцы правой руки к губам. Что это было?! Боже, что сейчас произошло?.. Филипп поцеловал меня… Или я поцеловал его? Могло ли так случиться, что это я целовал его, находясь в плену своего видения? Тогда понятная его реакция… Или нет? Но как же тогда… Не в силах осознать произошедшие, я закусываю пальцы руки, пытаясь унять колотящееся сердце. Спокойнее, Даниэль, спокойнее… Я не слышу за дверью быстрых сборов, и это обнадеживает меня, возможно… Возможно, мы можем сделать вид, что ничего не произошло… Просто ужасная ошибка, просто… Я просто был еще слишком болен… Он же не знает, что снилось мне? Мы просто… Просто не будем об этом говорить, если он не сбежит уже сегодня, решив, что путешествовать в одиночку более предпочтительно, чем со мной… Я обвожу комнату взглядом первый раз за дни, что болел – к сожалению, именно сегодня мне стало легче – и везде обнаруживаю признаки присутствия Филиппа в моей комнате… Он что же, так и просидел у моей кровати?.. Но тут я замечаю перетащенный тюфяк и со стыдом осознаю, что да, мой спутник все время болезни выхаживал меня, отказывая себе даже в самом банальном комфорте… Я нерешительно перевожу взгляд на дверь… Ему же… За окном темнеет, и дело явно идет к вечеру… Ему же будет неудобно на разоренной кровати…. Но я не решаюсь открыть дверь, это повлекло бы за собой неприятный разговор, к которому я не готов… И которого, по возможности, хотел бы избежать совсем. Звук отодвигаемой щеколды выводит меня из задумчивости, и я вскидываю голову, но дверь так и не открывается… Я не знаю, чего я чувствую больше – облегчения или разочарования, когда понимаю, что бессмысленно жду, что Филипп появится на пороге моей комнаты… Я не выдерживаю почти сразу. Наползающий мрак заставляет меня сначала, совсем как ребенка, попытаться спрятаться под одеялом, но я быстро осознаю, что это совсем не помогает… Трясущимися руками зажигаю оставленную свечу, и становится легче… Но не сильно. Еще несколько минут я провожу перед разделяющей комнаты дверью… Я не могу… Я же не могу оставить его без одеяла, ночи не настолько теплые… Да, это замечательная причина… Я просто хочу вернуть ему одеяло… А еще – пожалуйста, не прогоняй меня, твое присутствие защищает меня от призраков, которые прячутся в тенях моей комнаты и в моей голове… На мой стук никто не отвечает, и я, выждав, решаюсь отпереть дверь – он ведь сам открыл ее, не так ли? Значит… Я могу войти? Филипп спит, свернувшись на жесткой кровати, и мне становится стыдно – за своей постелью он не решился вернуться ко мне, предпочтя пожертвовать теплом и уютом… Он явно мерзнет, и я возвращаюсь в свою комнату за одеялом для него, укрывая им моего непостижимого спутника. Так будет лучше… Теперь я должен уйти? Обратно, в свою пустую комнату?... Но я могу побыть тут. Немного. Совсем недолго… Я уйду до рассвета, до того, как он проснется, конечно уйду… Приношу свое одеяло, заворачиваясь в него, как в кокон, и, оставив рядом горящую свечу, устраиваюсь на стуле рядом с Филиппом, наблюдая, как он хмурится во сне – не пристально, чтобы даже сквозь сновиденья он не почувствовал моего присутствия, а так… Бросая изредка взгляд в его сторону… Так я начинаю немного дремать и даже клюю носом, пока меня не будит долгий и мучительный стон, почти крик, и я, вскинувшись, вижу, как болезненно сжаты во сне губы моего друга… Я по себе знаю, какими страшными кошмарами может обернуться простая ночь, поэтому испуганно зову его: - Филипп! Проснись! Проснись! Тебе снится кошмар, ты должен проснуться! Проснись! Филипп, к моему облегчению, просыпается сразу, вздыхая, и садится, растирая лицо руками и прогоняя свои кошмары. Ему холодно, я вижу, как он дрожит и кутается в одеяло… Пристальный взгляд в мою сторону заставляет меня искать оправдания тому, что я нахожусь здесь. - Ты забыл свое одеяло… И я решил вернуть его тебе. А потом ты начал стонать и кричать, и я решил, что надо разбудить тебя. Тебе снился кошмар. Мои объяснения глупые и неловкие, ведь если я только зашел занести его вещи, то к чему было устраиваться на его стуле..? Но он не говорит ничего. И – ничего по поводу… Произошедшего вечером. Только ежится и говорит хрипловатым со сна голосом: - Спасибо. Я чувствую неловкость за все то, что произошло… Мне лучше уйти. Я поднимаюсь и чувствую комок в горле от мысли, что придется вернуться в свою пустую и пугающую комнату… - Тогда я пойду… Внезапно, меня ловят за руку. Какие холодные у него пальцы! Он так замерз только потому, что боялся потревожить меня? Тихо, смотря мне в глаза, Филипп просит: - Не уходи, пожалуйста… И меня посещает чувство дежавю – точно так же я сам просил его остаться со мной и защитить меня от моих ночных кошмаров… Точно так же я цеплялся за него, как за защиту от ночных монстров… И он все так же нужен, так же необходим мне… Я сжимаю в ладони ледяные пальцы. - Хорошо… Ночью кажется все немного нереальным, словно на весь мир набросили вуаль, поэтому уже я беру в свои ладони его холодные руки – или у меня все еще жар, или он, и правда, слишком сильно мерзнет, и подношу к лицу, отогревая дыханием. - Ты замерз… Тебе не стоило бросать свои вещи… Он мотает головой. И я вздыхаю. - Я не сказал тебе спасибо… За то, что ты позаботился обо мне… Прости. Я не думал, что заболею. Он улыбается, слишком бледно по сравнению с его обычной улыбкой, но все равно, она греет мне сердце. Мне страшно видеть его настолько… сломленным и испуганным. Это неправильно. Мне хочется подбодрить его, чтобы он скорее пришел в себя. - Я говорил тебе, не нужно постоянно благодарить и извиняться перед друзьями. Мне становится легче. Это – негласное соглашение. Не вспоминать о произошедшем недоразумении. И значит… Можно снова вести себя более свободно. Я осматриваю его кровать, на которой все еще нет тюфяка, и подушка лежит с краю и предлагаю: - Мне сложно сидеть, а ты замерз… - я решаю пощадить его гордость. – Меня тоже мучают кошмары, идем в мою комнату? Кровать там в более приличном виде… Филипп встает, забирая свою подушку, а я запираю входную дверь в его комнату и, оказавшись в своей, проверяю щеколду на ней. Не хотелось бы неожиданного вторжения слуг с утра и косых взглядов… Ночью все немного нереально, поэтому я беру Филиппа за замерзшую ладонь и тяну его на свою достаточно широкую для двоих кровать, укрывая нас обоих одеялом. Я снова чувствую себя слишком сонным. Филипп молчит, и это так непохоже для него, что я проговариваю, чтобы оправдать свои действия. - Ты так быстрее согреешься… Нельзя, чтобы ты тоже заболел. Филипп молчит несколько секунд, а потом спрашивает, потянувшись ко мне: - Можно, я обниму тебя? И я киваю, надеясь, что при неярком свете свечи он различит мой жест. Конечно. Так согреться будет проще, а мы оба одеты, и в этом нет ничего неприличного… Просто… просто согреться, ведь именно я виноват, что он замерз сегодня… Я вздрагиваю, когда чувствую даже сквозь ткань рубашки холод его рук, и качаю головой в ответ на тихое: - Прости… Просто согреться. И… Я не вижу кошмаров. Чувствуя рядом его тепло, слыша его дыхание, мои монстры и тени отступают, прячутся в углы комнаты, и я могу спокойно спать. Это бесценно… Я засыпаю, чувствуя дыхание Филиппа на моем затылке.