As long as you love me

24 августа 1839, Пруссия Филипп Конечно, и в это утро я просыпаюсь раньше моего спутника. Даниэль явно относится к тем, кто любит поспать. Я стараюсь особо не шуметь, когда перетаскиваю обратно все свои вещи, чтобы не разбудить Даниэля, которому сон все еще очень нужен. Сейчас лихорадка отступила, и сил у него будет немного, особенно учитывая, как он питался перед тем, как заболеть. Ко мне в дверь стучится слуга, когда я уже успел все привести в приличный вид. Видимо, на моем лице видно облегчение, потому что даже хмурый мальчишка улыбается мне, занося в комнату воду для умывания. Бритвенный прибор все также стоит на столике, видимо, мне его подарили на время пребывания здесь. Я как раз успеваю справиться с одеждой и начать с сомнением смотреть на острое лезвие, когда ко мне в комнату стучится Даниэль. Я приглашаю его войти, хоть для меня это и формальность. Мне нечего стесняться перед ним. Он смотрит на меня с явным одобрением. Конечно, ведь теперь я выгляжу для него как «приличный человек». А мне во всех этих тряпках, часть из которых для меня вообще не имеет смысла, весьма неуютно и неудобно. - Доброе утро, - Даниэль улыбается, когда говорит это, и я невольно скашиваю взгляд на его губы. И улыбаюсь ему в ответ, чтобы как-то отвлечься. - Доброе. Ты сегодня рано, - ни к чему не обязывающий разговор. Самое то, чтобы не думать о том, как я бы сейчас мог… Так, не думать! Даниэль подходит ближе и поправляет что-то в моей одежде. А мне казалось, что я все сделал правильно. - Да, я чувствую себя лучше, спасибо. Думаю, сегодня я могу попробовать договориться по поводу дилижанса, и купить кое-что в дорогу… - Даниэль поддерживает заданный мной тон. Потом его взгляд падает на проклятую железяку, и я еле удерживаюсь, чтобы не застонать сквозь зубы. Не то, чтобы я чувствовал себя униженным, но мне неловко не уметь делать такие простые вещи, известные здесь каждому. Даниэль берет бритву в руки, и я благодарен ему за то, что он не улыбается, когда говорит: - Садись. Я попросил приготовить нам завтрак, так что времени не так много… Более того, он так серьезен и сосредоточен, что это заставляет меня усмехнуться. Не только мне нужно сосредотачиваться на чем-то постороннем. И это даже немного приятно. Весь день уходит у нас на разные необходимые приготовления к дороге, даже я это понимаю. Когда мы бежали из того проклятого замка, никто из нас не удосужился захватить с собой чемодан Даниэля, потому что он бы нас задерживал в пути. Но теперь нам нужно сложить куда-то самое необходимое, а также это необходимое приобрести. Я теряюсь во множестве золотых, серебряных и неопознанного металла монет, не понимая, как вообще можно разобраться в том, сколько что стоит, не видя ценника. Как же это время неудобно! Карету, которая доставит нас до Франции, мы, как ни странно, тоже находим. Она здесь проездом, этот маленький город, который так и остался для меня безымянным, лишь остановка на пути, но у них есть пара мест, чтобы мы могли поехать. Выезжают они послезавтра утром, и это полностью нас устраивает, потому что большинство вещей, кроме еще вороха одежды, прибудут в гостиницу только завтра днем. Вообще, местные любят путешествовать с комфортом. С тоской вспоминаю мою поездку автостопом в юности, когда мы с друзьями зачастую ночевали в машинах, а то и вовсе в сомнительных мотелях. Никто бы не стал ждать, пока все соберутся и позавтракают, чтобы поехать. Если ты не успел, все поедут дальше без тебя. Мне не хватает этой бесшабашности, размеренность этого времени заставляет меня еще больше скучать по суете моего родного Лондона. Вместе с нами путешествует пара пожилых фрау, как говорят местные, один мужчина чуть постарше меня и его молодая дочь, как я понял из объяснения Даниэля. В общем, вполне приличная компания, чтобы можно было спокойно доехать до Парижа. Никаких вам капризных детей, которые орут на весь самолет, даже приятно. Когда мы возвращаемся в гостиницу, я понимаю, что Даниэль переоценил себя. Мне приходится его почти нести, настолько он устал. Жара у него нет, но вот упадок сил явно на лицо. Он бледный и тяжело дышит. Хочется надавать ему по голове за то, что так напрягался, но останавливает то, что без него я бы ничего решить не смог. Да и транспорт наш бы уже завтра уехал. Мне все же удается вытащить Даниэля на ужин, но он опять его саботирует, почти ничего даже не пытаясь съесть. Мы встречаемся взглядом, и я вижу, что он удивлен моим недовольством. - Что случилось? Я указываю на его тарелку, где все еще полно еды, в то время, как моя почти пуста. - Ты опять почти ничего не ешь. Так нельзя, ты из-за этого, скорее всего, и свалился! Нельзя болеть, надеться на выздоровление и при этом морить себя голодом! Даниэль все также удивленно смотрит на меня. - Но я не голоден… Мне хочется начать кормить его с ложки, честное слово. - Ну да. Только ничего существеннее супа не ел уже три дня. Съешь еще хоть что-нибудь! И Даниэль подчиняется мне со вздохом. Конечно, ничего очень тяжелого ему нельзя, ну так ничего тяжелого ему никто и не предлагает. У меня ощущение, что мы вступили в заговор с местной хозяйкой, настолько легко она понимает меня даже без знания языка. Когда мы возвращаемся в комнату Даниэля, он даже не заикается о том, чтобы я пошел к себе. Мы ложимся на его кровать, почти не раздеваясь, и я снова прижимаю его к себе. Этому уже нет никаких объяснений, никому из нас не холодно, просто я не хочу его отпускать, а Даниэль, кажется, не против. Некоторое время мы оба молча лежим. Сон не приходит, заставляя меня снова начинать думать, когда Даниэль решает начать разговор: - Послушай… Я замираю, догадываясь, о чем может пойти речь. За прошедший день я так и не придумал объяснения своему поступку, которое бы удовлетворило моего спутника. Ну, право слово, не говорить же мне ему, что я пытался отработать на нем прием искусственного дыхания. Тем более, что наш поцелуй был совсем не похож на дыхание изо рта в рот, совсем. Но, к моему облегчению, Даниэль хочет спросить совсем о другом. - Послушай… Мы знакомы уже почти неделю… И я ничего о тебе не знаю… Я ничего не могу рассказать о себе – пока мы не добрались до Лондона, по крайней мере – я не помню… Но… Может ты расскажешь что-то о себе?.. Тебя не… Ты не выглядел… Настолько удивленным, когда оказался в замке, каким должен был бы быть… Что за история привела тебя сюда?.. Я даже выдыхаю от облегчения. И думаю, с чего мне начать. Если бы я рассказывал эту историю кому-то из старых друзей, то многие детали пришлось бы упустить, чтобы меня не посчитали психом, но Даниэль – другое дело. Он поймет меня, ведь сам видел то, во что остальные люди просто не поверят. И я решаю начать с начала. - Это... Страшная история, и я не уверен, что ее стоит рассказывать на ночь… Год назад я получил письмо от своего отца, который пропал еще до моего рождения… Даниэль слушает меня очень внимательно, не перебивая, а только переспрашивая там, где ему становится что-то непонятно. И я пытаюсь объяснить, подбирая более простые термины. Конечно, самолеты, компьютеры и многое другое для него – просто непостижимое чудо, которое невозможно представить. Мне даже жаль, что я потерял в тоннелях свой телефон, а то мог бы показать частичку этого чуда ему. Даже пусть он бы и не работал. Когда я рассказываю что-то, что веселило меня на станции, а было и такое, Даниэль даже смеется. Мой рассказ превращается из истории ужасов в приключенческий роман, когда я пересказываю ему все события последних дней. Конечно, я не могу не упомянуть мой личный кошмар, мою головную боль – Кларенса. И Амабель… Даниэль не переспрашивает, понимая, что мне тяжело говорить о ней, но я чувствую, как он сочувственно сжимает мою руку. Когда я заканчиваю, я чувствую, как он качает головой. - Ты очень сильный человек.. Я вздыхаю. Я так не считаю, тем более, что я так и не достиг своей цели. - Нет, просто хотел выжить… - некоторое время я молчу, заново переживая все то, что произошло со мной, вплоть до последнего дня. – Я должен найти способ вернуться. Я должен попытаться. Голос у Даниэля уже сонный, когда он говорит: - Ты из тех людей, которые не умеют сдаваться… Таким сопутствует удача. Я чуть крепче прижимаю его к себе, давая понять, что мне важна его поддержка. - Спасибо. Спи. Уже поздно. Когда он отвечает мне, я и сам уже почти сплю. - Спокойной ночи. ***** Весь следующий день мы проводим в разных хлопотах, которые все с большей силой раздражают меня. Утром Даниэль решает, что самое время научить меня бриться, тем более, что мне приносят мою собственную, теперь, бритву. Но, то ли он плохой учитель, то ли я никудышный ученик, все заканчивается несколькими порезами на щеках, моей мрачной физиономией и тем, что Даниэлю снова приходится мне в этом помогать. Это уже почти традиция. Впрочем, я не против такого расклада, потому что у него это явно получается лучше, чем может получиться у меня. Жаль только, что он так поздно встает. Потом нам привозят поочередно все вещи, которые мы вчера купили, и мы складываем их в сундук, который приезжает первым. Даже мои немудреные пожитки помещаются туда. Я смотрю на куртку, которая теперь ассоциируется у меня только с мрачными коридорами, но не решаюсь выбросить. И не только потому, что на ней пластиковая застежка молния, которую не изобретут еще чертову тучу лет, а и потому, что она мне кажется одной из немногих связей с моей жизнью, которая от меня отделена более чем полутора веками. Все остальное я обещаю себе привести в порядок. Я должен выглядеть прилично, когда вернусь домой. Даниэль с сочувствием смотрит на мои метания, но я не обижаюсь на него. Ему легче, в каком-то смысле. Он не помнит, что потерял. А может, вероятно, и не потерял ничего. Возможно, его в Лондоне ждет крепкая семья и красавица невеста. Эти мысли заставляют меня снова вспомнить украденный мной поцелуй. Я замираю, смотря на его губы, пока он разговаривает с очередным посыльным. В его исполнении даже грубый немецкий звучит не так плохо. Хотя, возможно, дело в акценте. Я успеваю отвести взгляд раньше, чем Даниэль замечает, что я на него пялюсь. Если у него и правда есть невеста, то что, что я сделал – вдвойне подло и мерзко. Мне снова становится стыдно, но ощущение его губ под моими не покидает меня ровно до обеда, когда нам приходится спуститься вниз. Мне даже будет не хватать этой изобильной и щедрой еды, которой нас тут обеспечивают. Честно, в родной Англии так не готовят. А если вспомнить историю, то в это время с едой дома все еще печальней. На ум всплывает анекдотичное «Каша, сэр», заставляя меня улыбнуться. Даниэль замечает это. - Я сделал что-то смешное? И я понимаю, что, задумавшись, смотрел на него все это время. Качаю головой. - Нет, просто вспомнил анекдот про английскую еду. Скажи, сейчас дома с едой все так же грустно, как в мое время? Даниэль пожимает плечами, улыбаясь мне в ответ. - Не могу вспомнить ничего впечатляющего, так что не могу тебе ничего по этому поводу сказать. Я фыркаю. - В любом случае, я буду скучать по здешней кухне. Жаль, что мы не можем остаться на Октоберфест. Даниэль непонимающе смотрит на меня, и мне приходится пояснить. - Не знаю, проводится ли он уже сейчас, но в мое время – это крупный пивной фестиваль в Мюнхене, который проходит в конце сентября. Я был там однажды, было весело, - не могу удержаться от улыбки при воспоминании. Даниэль только качает головой. - Ты много путешествовал? Ты все время рассказываешь, что был в разных местах. Неужели в ваше время принято так много ездить по другим странам. Пожимаю плечами. - Не то чтобы много. Из городов других стран я был только в Париже и вот, в Мюнхене. По Англии поездил, да, но я не видел особо никаких достопримечательностей, скорее дороги и забегаловки. Ну и море, конечно. Ради него тогда все и затевалось. Мы доехали до северо-востока, чтобы посмотреть на скалы. Знаешь, мало что сравнится с тем, когда стоишь прямо на краю скалы, а под тобой шумит огромное море, - вздыхаю. – Прости, я слишком много болтаю сегодня. Даниэль качает головой. - Нет, что ты, мне интересно. Удивительно знать, что хоть что-то не изменится за почти два века, ведь если послушать тебя, то кажется, будто жизнь станет совсем иной. Я улыбаюсь ему, сам понимая, что немного грустно. - Да. Жизнь изменится, а скалы останутся стоять, как и сто лет назад. Меня это тоже всегда удивляло, - встряхиваюсь, чтобы изгнать из головы неприятные мысли. – Давай не будем о плохом? Может, прогуляемся? А то мы так и не видели города, хотя живем в нем почти неделю. И Даниэль соглашается. ***** 25 августа 1839, Пруссия Даниэль Филипп время от времени бросает на меня странные взгляды, но отворачивается, стоит нам встретиться глазами. Подозревает меня в чем-то? Или… Я тоже не могу удержаться, искоса смотря на него, стараясь, чтобы он этого не заметил. И приходится отдергивать руку от лица, чтобы не касаться кончиками пальцев губ… Этот странный поцелуй, оставшийся каким-то неясным видением в сознании – то ли из-за сна, то ли из-за лихорадки. Филипп… Я стараюсь не думать о произошедшем, но это получается у меня не слишком хорошо. Этот поцелуй… Не был неприятен, но… Мысли о грехе посещают меня помимо моей воли, и презрение, которое подобный жест может вызывать у окружающих… Но… Мне уже поздно спасать свою душу. С одной стороны. С другой.. Филипп в жизни не сделал ничего плохого, по крайней мере, ничего, за что он должен был нести ответственность… В отличие от меня. Украдкой вздыхаю. Все так сложно… С моим непостижимым спутником совершенно не знаешь, как и на что реагировать, и как и на что отреагирует он. Филипп явно наслаждается прогулкой, а я все никак не могу заставить себя расслабиться и, наконец, просто любоваться солнечным днем, даже не смотря на самоуговоры о том, что мне стоит попробовать. Ведь несколько дней назад я и не надеялся снова увидеть ясное небо и яркий солнечный свет. Но все равно, я не могу отделаться от мысли, что вот-вот мне в спину вместе с камнем полетит крик «убийца!», что тут, слишком близко от замка, кто-то знает меня, кто-то видел, кто-то может узнать… Что кто-то по какому-то страшному стеченью обстоятельств знает, какую роль я сыграл в исчезновении людей из окрестностей замка барона… Мне стоит усилий держать спину прямо, а не боязливо ссутулить плечи. Я уже жалею о том, что мы вышли на улицу, чем дальше мы окажемся от этого страшного места, тем более в безопасности я буду себя чувствовать. Внезапно, я вижу впереди человека. Он стоит ко мне боком, и не замечает меня, хмурясь и проверяя время. В его руке золотые часы… На меня накатывает знакомое головокружение… - На этих часах написано «Герберт». - Да. Это не мое имя. - Они стоят. - Сломались. Возьми себе, Габриэль, если хочешь. Возможно, сможешь их починить. И вспышки белого света перед глазами… - Не подходи ко мне! Я все расскажу Габриэлю! И мой собственный голос, пугающий меня сумасшедшей и безжалостной интонацией… И невинная кровь на моих руках… Я моргаю, возвращая четкость своему зрению. Габриэль!.. Он знает меня! Я резко оборачиваюсь и беру своего спутника за руку. - Я знаю этого человека, - указываю на того, кто может таить для меня опасность. Он знает меня. Он знает, что я приехал к Александру. Он знает! Она знала его… Что знает он? Может ли он знать, что я натворил? Откуда?.. Я не могу трезво мыслить, когда мое сердце сжимает страх… - Так это же отлично! – Филипп не понимает! Он почти готов сделать шаг к человеку, который может послужить причиной моей смерти, если выяснится, что он что-то знает!– Он может рассказать тебе что-то о том, что было до того, как ты потерял память! Я до побелевших костяшек сжимаю руку Филиппа и качаю головой. Нет. Нет! Надо уйти. Мне надо уйти отсюда, срочно… Надо спрятаться в гостинице… Но при этом не вызвать подозрений у Филиппа… Как будто что-то изменилось! Словно я, правда, мог поверить, что убийца-Даниэль в прошлом… Я все так же лгу – пусть не себе, но тому, кто доверяет мне. Я пытаюсь объяснить свой страх, не сказав правду… Но и не соврав. - Не стоит. Он был знаком с той семьей, которая жила на ферме, где мы с тобой ночевали. Я думаю, он тут ищет именно их. Он может подумать, что я связан с их исчезновением… Филипп отмахивается от моих слов, и мне одновременно тепло от того, что он не верит в то, что я способен на убийство, стыдно от того, что он обманывается и досадно от того, что не слышит меня. - Но ведь это не твоя вина! Если уж кого и винить, то этого сумасшедшего барона. Думаю, этот парень только порадуется, когда узнает, что тот получил по заслугам. Я снова качаю головой и почти силой тяну своего друга в сторону гостиницы. Скорее, скорее, пока меня не заметили, пойдем… - Он может считать иначе. Пойдем в гостиницу. Надо выспаться перед дорогой. Я чувствую, что поступаю несправедливо, но все же прошу Филиппа оставить меня одного, я просто не могу видеть его сейчас. И когда остаюсь один, падаю на кровать, пряча лицо в подушку, пряча в складках равнодушной ткани слезы презрения к себе. Мне стыдно перед Филиппом – за свой обман, за то, что я позволяю ему обмануться, верить в лучшее во мне, видеть меня гораздо лучше, чем я есть на самом деле… Я продолжаю поступать подло даже теперь, когда Тень больше не гонится за мной… Я так и лежу, покусывая пальцы, чтобы не всхлипывать в голос, жалея о том, что не могу достать опиум. С ним было бы проще спать… Но пока вместо опиума у меня есть Филипп, как бы мерзко я не чувствовал себя, пользуясь его доверием и добротой. А в Лондоне… В Лондоне есть врачи. В Лондоне я смогу достать свое лекарство от кошмаров, и тогда, возможно, смогу больше не обманывать Филиппа, воруя его тепло и спокойствие по ночам. За окном смеркается, и я вспоминаю об ужине. Филипп из вежливости дождется меня, и я не имею права оставлять голодным человека, который и так терпел до этого лишения. Я должен собраться. Встать. Привести себя в порядок. За ужином я тайком оглядываю столы, но нет, больше ни одно из лиц не кажется мне знакомым, что заставляет меня слегка расслабить сведенные напряжением плечи. Даже заставляю себя поесть. Ну, по крайней мере, съесть больше, чем вчера, чтобы не вызывать у Филиппа подозрений. И к тому же, он прав, мне нужны силы, я только недавно оправился, и свалиться с лихорадкой вновь не имею права. Перед дверьми комнат мы снова замираем, и Филипп бросает на меня растерянный взгляд, явно не зная, стоит ли ему нарушать мой покой сегодня ночью. Я не имею на это права. Я не должен пользоваться его расположением. Я не… Но ему тоже снятся кошмары. Я тихо произношу: - Закрой дверь изнутри и приходи в мою комнату… Он почему-то отворачивается и кивает. - Хорошо. Сейчас. Очередная ночь, когда я сплю одетым. Филипп приходит ко мне снова со своей подушкой, и у меня нет сил на вечерние разговоры, поэтому я только приглашающее тяну его под одеяло – стоять босиком на полу достаточно холодно. Я так вымотался сегодня, я, наверное, еще не вполне здоров… Поэтому у меня закрываются глаза. Я должен поспать. Завтра мы наконец-то уберемся из этого города, а через несколько дней – из этой проклятой страны! Филипп странно напряжен рядом со мной. Возможно, я обидел его сегодня своим невниманием? Ведь он не знает языка, и я его единственный собеседник… Но я не знаю, как спросить, а извиняться, не зная причины – это кажется слишком странным, даже для меня. Поэтому я только тихо желаю ему: - Спокойной ночи. - Спокойной, - он тоже отзывается тихо, но, кажется, все же не сердится на меня. Я позволяю себе сам прижаться к его боку, впитывая его живое тепло, и положить руку ему на грудь. Его дыхание убаюкивает меня, и я засыпаю. ***** На следующий день мы отправляемся в путь. Я прощаюсь с хозяином и хозяйкой гостиницы, кидаю мелкую монетку их младшему сыну, и – не такую мелкую – старшему, который доносит наши вещи до дилижанса. Компания в дорогу нам попадается приличная, и когда я вновь объясняю, что мой спутник – иностранец, не знающий языка, разговоры потихоньку замолкают, из уважения к тому, кто не может в них учавствовать, и мы с Филиппом не решаемся говорить по-английски дольше необходимого, чтобы, в свою очередь, не смущать наших спутников. Поэтому большую часть дороги я дремлю, все еще восстанавливая силы. Юная леди, путешествующая с отцом, с восторгом слушает сказки о разбойниках, а я лишь качаю головой – мне кажется, что всех, кто бродил в бренненбургских лесах, и кого не хватились бы близкие, давно извел Александр, и они окончили жизнь – возможно даже и правда – под моим ножом. Дилижанс встряхивает, и раздаются крики. Я неверяще вскидываю голову, пытаясь проигнорировать слаженный крик пожилых и юной леди, сталкиваясь взглядом с отцом девушки. Не может быть! - Проклятье! Отец выскакивает из распахнутой двери, а Филипп растерянно смотрит на меня. - Что это? - Разбойники, – я выдыхаю сквозь зубы. Если и есть банда, то не многочисленная… И не успеваю ухватить за руку своего спутника, когда он выскакивает наружу. - Стой, куда ты?! Я задерживаюсь внутри, чтобы достать из сумки и освободить от ножен короткий кинжал – мою очередную покупку – оставаться безоружным я больше не был намерен. Разбойников, и правда, немного. Первого я встречаю на пороге дилижанса, он успевает только удивленно распахнуть глаза, когда мой кинжал входит ему под ребра и достает до сердца. Я знаю. Я точно знаю, что нужно делать чтобы он умер. Поэтому резко проворачиваю лезвие – иначе он еще несколько минут смог бы двигаться, а этого я не хочу. Девичий визг за спиной становится громче, а потом смолкает – видимо, леди упала в обморок. С сожалением выдергиваю клинок из груди напавшего, я снова испачкал кровью новую одежду… Хорошо, что у меня есть смена. Тело я выкидываю на землю, перешагивая через него, и обвожу взглядом дорогу. Карете преградили путь, просто – подпиленным деревом, и сейчас уже идет драка один на один. Кучер и отец юной леди справятся, меня волнуют не они. Выискиваю взглядом Филиппа – у него в руке подобранная с земли, но внушительная палка, он наступает на последнего разбойника, и у того – такой же, как и у меня, короткий нож. Боится подойти к Филиппу на расстояние удара. Поэтому пятится. К дилижансу. Ко мне. Звуки словно через вату. Я не осознаю, что делаю и вместе с тем – осознаю кристально-хорошо. Два шага. Схватить за волосы. Оттянуть голову назад, открывая шею. Резко делаю длинный разрез, огибающий шею между нижней челюстью и кадыком. Кровь заливает мне руки, и я брезгливо выпускаю тело. Оглядываюсь, убеждаясь, что нападение успешно отбито, и перевожу взгляд на Филиппа, уже выпустившего из рук свою палку. Почему я не подумал об оружии для него? Обязательно нужно что-то ему купить. Он не ранен. Я облегченно выдыхаю. Нам удалось справиться без потерь. Филипп смотрит на меня, замерев, как перед опасным зверем. - Зачем ты сделал это? Я хотел всего лишь его оглушить. Мое сознание снова словно сдвигается. Лес наполняют звуки. Я чувствую запахи – крови, дурной запах смерти… У меня кружится голова… Я покачиваюсь – мне сложно удержаться на ногах… - Я… Филипп делает осторожный шаг навстречу. - Я… - я перевожу взгляд на свои руки… Знакомо залитые кровью, знакомо сжимающие клинок… - Я убил его?.. Я задаю этот глупый вопрос Филиппу, потому что словно сам не могу поверить в произошедшее. Как?.. Как я мог, после того, что знаю о себе… Я даже не задумался, ни на секунду – просто только что убил двоих человек. Еще двоих… Филипп не подходит ближе, только настороженно смотрит на меня и тихо зовет: - Даниэль?.. Запах крови становится для меня невыносимым… Зеленый лес подергивается черной пеленой, кинжал выпадает из моих рук. Крики в ушах становятся все громче, все сильнее… Мне кажется, что я должен как-то объяснить все Филиппу, как-то оправдаться… - Я… Но я не успеваю что-то сказать – тьма заволакивает сознание, голоса мертвыхй воют в ушах, и я падаю в черную бездну. ***** 26 августа 1839, Пруссия Филипп Рана на шее разбойника возникает как по мановению волшебной палочки. Я даже не успеваю удивиться, когда тело падает к моим ногам, и я вижу Даниэля, стоящего напротив меня. У него страшный и очень сосредоточенный взгляд. Руки и вся одежда залиты кровью. Я выпускаю из рук оружие, которое мне больше не нужно. Иррациональный страх грозится затопить меня. Мой спутник только что предстал передо мной в весьма неожиданном свете, я огорошен и даже не знаю, как реагировать, разве что спросить: - Зачем ты сделал это? Я хотел всего лишь его оглушить. И тут, будто кто-то щелкает выключателем в его голове. Взгляд Даниэля меняется, становится растерянным, он делает неуверенный шаг ко мне, перешагивая через тело. - Я… Я тоже шагаю к нему, пока сам не зная, что именно мне надо делать. Если это истерика, то явно стоит попытаться как-то привести его в чувство. - Я… - Даниэль переводит взгляд на свои руки, и его глаза наполняются ужасом. - Я убил его?.. Он переводит растерянный и испуганный взгляд на меня. Мне уже даже начинает казаться, что сосредоточенный и отстраненный Даниэль, каким он был буквально минуту назад, мне просто привиделся. Потому что не может этот растерянный человек и тот быть одним целым. Тот убил человека, не задумываясь, не рассуждая. Я осторожно зову моего друга, пытаясь обратить его внимание на себя, чтобы он на секунду перестал смотреть на кровь на своих руках. - Даниэль?.. Но он лишь как-то странно покачивается, а потом его оружие падает у него из рук. Даниэль делает слишком глубокий вдох, снова переводя на меня взгляд. - Я… И тут его ноги подгибаются, и я еле успеваю подхватить его, прежде чем он падает в дорожную пыль. ***** Исход нашей схватки – три-ноль, один разбойник убежал в лес, даже оставив нам пилу. Кучер и отец девушки решили в первую очередь заняться деревом, чтобы мы могли проехать дальше. По крайней мере, я так понял, потому что они попытались взяться за него с разных концов и как-то перетащить с дороги. Мне приходится отнести Даниэля в карету, чтобы там он смог прийти в себя. Молодая леди уже находится в сознании, и я слегка улыбаюсь ей, когда затаскиваю моего друга внутрь. Меня привлекает труп последнего разбойника, который лежит прямо у ступеней нашей кареты. Один удар, прямо в сердце. Я, конечно, не полицейский и не военный, но я смотрел достаточно криминальных драм, чтобы знать, что такой точный удар в сердце невозможен без достаточно подготовки, да и горло тому парню он перерезал достаточно профессионально. Я перевожу взгляд на все еще бессознательного Даниэля. Да, и кем же он был в прошлой жизни? Неужели всех археологов в этом времени учат драться, как отряд спецназа? Что-то мне кажется, что нет. Жаль, он скорей всего не знает, что не мешает мне у него спросить, когда он придет в себя. Девушка, увидев кровь на одежде моего друга, чуть не падает снова в обморок. Одна из пожилых леди быстро сует ей под нос какой-то флакончик, от чего та сразу приходит в себя, и я жестами пытаюсь одолжить этот флакон для того, чтобы привести в чувство Даниэля. Как ни странно, меня понимают, и мой друг открывает глаза, когда я подношу к его носу маленький флакон. Ради интереса нюхаю сам, чувствуя резкий запах. Взгляд у Даниэля немного расфокусированный, но уже не такой испуганный. Девушка что-то быстро спрашивает у него, он слегка улыбается ей и что-то отвечает. Мне становится немного неловко от того, что я совсем ничего не понимаю. Определенно, стоит начать изучать какой-нибудь иностранный язык. Даниэль что-то еще говорит девушке, на что она отвечает ему «спасибо», хоть это я понимаю. Он мотает головой, а потом пытается сесть поудобней, и слегка вскрикивает. И тут я вспоминаю, что за нашими сборами и остальными делами, мы совсем забыли о его ране. Чуть не бью себя ладонью по лбу. Ведь это я должен был за этим следить, и результат? Я поворачиваюсь к Даниэлю и кладу ему руку на плечо, привлекая его внимание. - Нужно тебя перевязать. Мы совсем забыли об этом, а шов мог разойтись, особенно после такого, мм, напряжения, - я замалчиваю, чем именно оно было вызвано. Даниэль рассеяно кивает, и я достаю нашу сумку, в которую мы сложили все необходимое. Я уже почти готов достать все, что нужно, когда он останавливает меня. - Я не могу раздеться перед дамами. Нам нужно найти другое место. Я раздраженно вздыхаю. Конечно, да, воспитанные молодые люди не раздеваются перед женщинами, мужчинами и животными, как я мог забыть. Когда мы выходим из кареты, Даниэль старается не смотреть на трупы, которые уже успели стащить в одну кучку так, чтобы их не было видно из окна. Кучер что-то кричит нам, в ответ на что, Даниэль что-то говорит и показывает на сумку и на меня. Кучер кивает, и отворачивается от нас. - Что ему было надо? Даниэль вздрагивает, снова отворачиваясь от скорбной картины. - Он попросил тебя помочь выкопать могилу для этих… - он не договаривает. - И что ты ему ответил? – я перехватываю сумку поудобней. - Что я ранен, и сначала ты должен меня перевязать. Прости, я не посоветовался с тобой и сказал ему, что ты поможешь позже. Я пожимаю плечами. - Ничего, я не против. Хотя для меня странно так все заканчивать. Будто мы совершили преступление, а теперь заметаем следы. В мое время в этом должна была бы разбираться полиция. Мы, наконец, находим подходящий пенек, и Даниэль садится на него, избавляясь от одежды, которая мешала бы перевязке. - Мы далеко от города, здесь нет никакой стражи, а оставлять тела на съедение лесным зверям было бы неправильно. Я осторожно разматываю старые бинты, замечая, что рана перестала кровить. Когда я снимаю повязку, становится ясно, что мое лечение дало результаты, и рана хорошо заживает. Я улыбаюсь, думая об этом. - Все заживает хорошо, скоро можно будет снять швы, так что есть повод для радости. Даниэль смотрит на меня и улыбается в ответ. Я смотрю в его глаза, и на мгновение картинка будто наслаивается одна на другую, я вижу его взгляд таким, каким он был, когда он убил того человека. Я вздрагиваю, и смотрю в сторону, вынимая из сумки перевязочный материал. - Кстати, я хотел спросить. Я понимаю, что ты, скорей всего, не помнишь, но я должен попытаться узнать. Откуда ты умеешь убивать людей так хорошо? Я перевожу взгляд на Даниэля вовремя, чтобы увидеть, как он замирает. И я не знаю, от того ли, что он вспомнил сейчас, что сделал или от того, что он вспомнил что-то другое. Когда он отвечает, его голос звучит слишком неестественно спокойным. - Ты прав, я не смогу сказать тебе, откуда я это умею. Возможно, мы узнаем все ответы, когда приедем в Лондон. И мы оба понимаем, что он мне соврал. Дальше перевязку я делаю молча, и молча же мы возвращаемся к карете. Даниэль снимает камзол и заталкивает его в сумку, явно не желая оставаться в окровавленной одежде. На остальные вещи тоже попала кровь, но все же гораздо меньше. Я тоже раздеваюсь, чтобы было удобно, и иду помогать копать яму для тел. Могилой это назвать язык не поворачивается. В нашем распоряжении есть всего две лопаты, поэтому нам приходится меняться. Но я не устал, так что дело идет побыстрее, когда я начинаю помогать. На это уходит пара часов. Хорошо, что лето, а в лесу земля достаточно рыхлая и быстро копается. Никто не произносит никаких слов, никто не читает молитв, когда мы сбрасываем тела этих бедняг в яму. Вот так просто закончилась их жизнь. Не то, чтобы они сами не были в этом виноваты. Дальнейший путь мы продолжаем в скорбном молчании. ***** Разговор по дороге все так и не клеится, и мы доезжаем до очередного маленького немецкого городка почти в полной тишине. Вероятно, своим вопросом я обидел Даниэля, а может воспоминания, которые я разбудил, были слишком страшными, потому что он не разговаривает со мной до тех пор, пока мы не заселяемся в гостиницу. Дальше мы продолжим путь все в том же составе, так что все и селимся в одном месте. Даниэль платит за одну комнату для нас, наш сундук поднимает наверх очередной расторопный немецкий мальчик, который получает за это монетку. Я уже начинаю к этому привыкать. В нашей комнате две кровати, стоящие в разных концах. Я понимаю намек, бросая на одну из кроватей свою верхнюю одежду. - Я бы хотел привести себя в порядок, если ты не против, - это первые слова, которые Даниэль произносит за несколько часов пути. Я киваю. - Хорошо, я спущусь вниз. Будет неплохо, если ты присоединишься ко мне за ужином. И я выхожу из комнаты. Мне становится обидно, хоть я и понимаю, что обижаться тут не на что. Просто… Пока мы путешествовали одни, пока отлеживались в той маленькой гостинице, пока Даниэль болел, мне показалось, что мы достигли некоторого доверия. А теперь он не хочет рассказывать мне что-то, что беспокоит его. Я понимаю, что он не обязан этого делать, но все равно мне становится иррационально больно от того, что это так. Тем не менее, кто я такой, чтобы лезть к нему в душу? Спутник в пути, защитник? Врач и сиделка? Тот, кому он считает себя обязанным? У меня нет ответов на эти вопросы. Ужин проходит все в том же напряженном молчании. Даниэль одет в чистую одежду и выглядит спокойней, но старается почти на меня не смотреть. А я не могу оторвать от него взгляд, гадая, что за тайну он скрывает от меня. Мое природное любопытство подкидывает варианты один другого фантастичней. А моя симпатия к нему пытается сжиться с этой новой гранью его характера, понять, насколько от этого меняется мое к нему отношение. И я понимаю, что не так уж и сильно. В конце концов, он защищал наши жизни. Если бы не его решительные действия, бандиты могли бы взять в заложники девушку, которая путешествовала с нами. Или сделать что-нибудь похуже. Да, он убил этих людей, но кто я такой, чтобы обвинять кого-то в убийстве преступников, когда сам убил невинного человека. Когда я дохожу до этой мысли, к нам как раз подходят давешняя девушка с отцом. Мужчина что-то говорит Даниэлю, а потом жмет ему руку. Я вижу, что это смущает моего друга, он что-то отвечает, смотря на девушку, а потом они оба отходят, садясь за другой столик. Я мучаюсь любопытством, но не решаюсь спросить, о чем был разговор. Даниэль будто чувствует это и морщится, отвечая. - Он поблагодарил меня за спасение его дочери. Сказал спасибо за то, что я убил этого беднягу. Я оглядываюсь, но на нас никто не смотрит, поэтому я осторожно беру его за руку, которая лежит на столе. - Ты поступил правильно. Прости, что сомневался в тебе. Ты защищал свою и чужую жизнь. Кто знает, что могло бы случиться, поступи ты иначе. Даниэль вздыхает и возвращает мне пожатие. Мне не хочется его отпускать, но приходится это сделать. - Спасибо. На этом наш разговор заканчивается. Мы доедаем ужин и поднимаемся в нашу комнату, чтобы ложиться спать. В этот раз мы спим на разных кроватях. Даниэль раздевается за ширмой, которая стоит в комнате именно для этого, желает мне спокойной ночи и юркает в свою кровать. Я хмыкаю и тоже готовлюсь ко сну. Надеюсь, мы оба будем спать спокойно этой ночью. ***** 26 августа 1839, Пруссия Даниэль Отмечен. Я вижу себя на кровати в гостинице, я знаю, что я не в замке, но почему тогда сердце так бешено заходиться в груди, почему мне кажется, что кто-то идет за мной по пятам… Что-то. Стены гостиницы вспухают, прорываются, словно гнойная рана, обрастают жуткими, отвратительными наростами – ужасный запах разложения, гнили расползается по комнате. Я не могу встать… Пульсирующая плоть, похожая на выпадающие из раны внутренности покрывает пол и стены – Тень идет за мной неотступно… Если случайно прикоснуться к этой отвратительной массе, почувствуешь ожог, словно на кожу попала кислота… Тень не отпустила, не оставила меня, Агриппа ошибся, Тень все еще преследует меня… Она убьет меня и всех, кому не посчастливится оказаться со мной рядом! Филипп! Филипп не знает ничего обо мне, доверят мне, не зная, какой я страшный спутник, и теперь погибнет, погибнет из-за того, что я не смог сказать ему правду, из-за того, что доверился мне… Я не могу бежать, не могу даже подняться с постели… Нет, боже мой, нет, я не хочу так умирать, я всегда страшился подобной смерти, нет! Почему я все еще должен нести на себе вину за смерть невинных, только потому, что пришелец из другого мира решил помочь и довериться мне?... Я задыхаюсь от жуткого чувства приближающегося кошмара, задыхаюсь под грузом своей вины… Почему я так слаб?.. Даже не смог ответить доверием на доверие… Голос Филиппа спасает меня от Тени в последний момент. - Даниэль. Даниэль, проснись. Я открываю глаза и понимаю, что задыхаюсь, как от быстрого бега… Только я лежу в своей кровати, в гостинице, в маленьком городке… И рядом со мной, сонно моргая, сидит… - Филипп..? Филипп выдыхает, он сидит ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице… - Тебе снился кошмар… Мне снился кошмар. Ужасный, безнадежный сон… Только сон. Я жив, Филипп жив и все так же готов вытащить меня из когтей кошмара… Мне страшно, так страшно, мне кажется, что тьма, нависшая надо мной в тот момент, когда я вошел в древнюю гробницу в Алжире, останется со мной на всю жизнь… Я снова ищу у него защиты, обнимая Филиппа – живого, надежного Филиппа, я не хочу, боже, я не хочу быть причиной его смерти, я больше не хочу быть причиной ничьей смерти… Я оплакиваю свою жизнь – ту, что была До. До всего этого, когда я мог считаться пусть не хорошим, но хотя бы не слишком плохим человеком, и я оплакиваю свою запятнанную совесть. И одновременно, я плачу от облегчения, от того, что, не смотря на все это, рядом со мной остается хоть кто-то… Остается Филипп, предлагающий мне защиту, спасающий из лап моих ночных кошмаров – не смотря на свои обиды, не смотря на то, как несправедливо я обхожусь с ним, не смотря на всю мою лживость. Моя истерика проходит, но я еще долго не могу разжать рук, хватаясь за Филиппа, как тонущий хватается за бревно, как за единственно спасение… Я не зажег свечу, глупо было оставлять свет на ночь, и сейчас прижимаюсь к моему другу, как к замене света, как к спасению от страшных теней, затаившихся в углах. Его тепло, дыхание, его объятия – все это меня успокаивает, и я боюсь момента, когда придет срок отпустить его.. Я не могу… Мне становится стыдно за свою несдержанность, свои слезы… Свое поведение… - Прости… - я не знаю, почему шепчу, но по какой-то причине не могу говорить громко. - Ничего. Бывает. – Филипп тоже говорит со мной шепотом. Потом, я клянусь себе, потом, в Лондоне, я куплю еще снотворного. Я смогу спать. Но пока я не могу выпустить его. Не сейчас. - Тут темно… Филипп разжимает руки, и я испуганно хватаюсь за его рубашку, почти готовый услышать треск разрываемой ткани. Он замирает. - Я только принесу свечу. Я сейчас вернусь. Мне приходится выпустить его, и я заворачиваюсь в одеяло, прислушиваясь к его шагам. Щелкает его волшебная «зажигалка», и маленькая свеча хоть немного разгоняет мрак. Филипп снова садится рядом, и я со вздохом облегчения прижимаюсь к его плечу, через тонкое одеяло чувствуя его объятья. Я сейчас успокоюсь. Сейчас. Еще совсем немного… - Ты стонешь во сне… Вздрагиваю от неожиданности. И вздыхаю. - Да, может быть. Филипп хмурится и пытается заглянуть мне в лицо, хотя я не понимаю, что он надеется рассмотреть в моих глазах в полутьме. - Слушай, мне тоже снятся кошмары. Это бывает. Я ловлю его руку, снова чувствуя, какие холодные у него пальцы… Он не должен мерзнуть вместе со мной. Прислоняюсь к его плечу, накидывая мое одеяло уже на нас обоих. Это мне что-то напоминает, словно когда я был ребенком, я уже вел с кем-то такие ночные разговоры при свете свечи… Не могу вспомнить. Это так печально. Я должен рассказать ему хоть что-то. Хоть чем-то ответить на его открытость. - Я был нечестен с тобой… Филипп в ответ хмыкает. - Я как-то догадался. Хмурюсь. - Прости. Я… - глубоко вздыхаю. Не врать. Я не хочу ему врать. Но и не говорить правды. – Я знаю, откуда я умею убивать. Не помню… Но знаю. Филипп молчит, только его рука на моих плечах прижимает меня к нему чуть плотнее. Словно мы снова в лесу у костра, и нам надо беречь тепло, и мы стараемся сохранить иллюзию защиты… - Я говорил тебе, я был гостем барона Александра… Барон… Когда я приехал, барон не казался мне плохим человеком – я был слишком слеп и наивен, чтобы понять, кто он на самом деле… - Филипп молчит, выслушивая мои сбивчивые объяснения, и я благодарен ему за это. – Барон казался мне… Умным и просвещенным человеком, ученым, в лучшем смысле этого слова… Он занимался… Он создавал то, что он называл «эликсир жизни». Можно сказать, занимался исследованиями, изучением – медицины, анатомии, химии… Наука на грани магии… Я был очарован его умом и обаянием… И согласился помогать ему в его экспериментах… Так что я многое знаю… О человеческом теле. Я замолкаю, надеясь, что не рассказал слишком много. Проходит пара минут в молчании. - А откуда ты это знаешь, если не помнишь? Я сглатываю вставший в горле ком. - Я вел дневник. Я нашел его после… После того, как потерял память… Из него я и узнал, что связывало меня с Александром. О том, что творится в замке я узнал… Не сразу. Филипп молча качает головой. И мы снова замираем на несколько минут, в течение которых я бездумно грею в руках его ладони. Как же ты замерз, если холод до сих пор не покидает тебя, хотя в комнате достаточно тепло?... - Ты поэтому так торопился уехать подальше от замка? Боялся, что кто-то свяжет тебя с исчезновением людей? Не лгать. - Я был гостем и помогал Александру. Да. Я боялся. - Но ты же не виноват! Молчу. На это нельзя возразить – я виновен… Выбираю более мягкую формулировку. - Даже если местные жители ничего не знали точно, это могло не помешать им убить меня. Люди пропадают… Мое тело – и твое за одно – никогда бы не нашли, потому что нас закопали бы где-нибудь в лесу. А тебе, кажется, не понравилась судьба тех разбойников. - Дикий век! Хмыкаю. Да, наверное. Филипп зевает, и мне становится стыдно – я разбудил его посреди ночи и теперь не даю заснуть снова… Я неуверенно заглядываю ему в лицо. Я не имею на это право, но… Просто нужно смириться, он необходим мне. Хотя бы до Лондона. - Ты ляжешь со мной?.. Филипп кивает, и мы ложимся. Кровать более узкая чем та, в которой мы спали раньше, и мне приходится теснее прижаться к моему спутнику. Подушку и одеяло мы делим на двоих – у меня нет сил отпускать его даже ненадолго. Я так устал и хочу спать без кошмаров… Поэтому, немного повозившись, пристраиваю голову ему на плечо – кажется, он не против, и так я занимаю меньше места. - Прости, что разбудил. Спокойной ночи. - Спокойной. И я засыпаю, снова чувствуя его тепло и дыхание. И кошмары мне больше не снятся. ***** За полторы недели мы добираемся до Парижа без приключений. И я все с большим беспокойством думаю, о том, что ждет меня – и моего спутника – в Лондоне. Ведь там… Сон в одной постели для нас привычен. Еще только раз, когда нам попалась гостиница со сломанным на двери замком – хозяин очень извинялся – мы попытались спать в разных кроватях… Я не смог уснуть, так и просидел полночи при свете свечи, а потом… Филипп вскрикнул, комкая в руках одеяло… Он проснулся почти сразу, стоило мне позвать его, но… Когда он приподнял одеяло у меня опять не хватило сил отказаться от его предложения, и на утро я проснулся - один но не в своей постели… И смирился с тем, что могу уснуть только чувствуя рядом его живое тепло. В Париж мы прибываем днем. Тут наши пути с остальными спутниками расходятся. Для всех, кроме нас с Филиппом, Париж – конечная точка пути, и я прощаюсь – за себя и за него, выслушиваю пожелания хорошей дороги и снимаю номер в достаточно приличной гостинице, куда относят наши вещи. И мы с Филиппом теряем наших случайных попутчиков в толпе большого города, чтобы больше никогда их не увидеть снова. Моя рана заживает хорошо, хоть мне и пришлось пережить несколько неприятных минут, пока Филипп снимал с меня нитки, но я чувствую себя значительно лучше. Рана на голове уже совсем не заметна, что позволяет меня выглядеть вполне приличным джентльменом, только свой гардероб – и гардероб моего друга – нужно будет сменить как только доберемся до моей квартиры. Надеюсь, у меня все еще есть дом? Филипп предлагает прогуляться по городу, раз уж уже слишком поздно для того, чтобы искать карету, и я соглашаюсь. Когда мы стоит на берегу Сены – на, признаться, уже достаточно прохладном ветру – мой спутник тяжело вздыхает. - Что-то случилось? В его глазах та самая тоска потери. - Эйфелевой башни нет. Я хмурюсь. Он опять говорит мне о чем-то, чего я не понимаю. - Прости?.. - Эйфелева башня. В мое время – символ Парижа. Без нее так сложно представить этот город… Но ее еще не построили. И все… Все совсем не так. Не привычно. И, черт возьми, воняет! Качаю головой. Да, я помню. В его время не используют лошадей – у них есть кареты, движущиеся без них – это он мне так объяснил. Хотя, признаюсь, объяснение выглядит весьма убого. Да, видимо улицы городов и в правду стали чище. Решаюсь заметить: - Ты тоскуешь по своему времени. Он кивает - Да, конечно. Мне тут не место. Я ничего не знаю, почти ничего не понимаю. Это все не мой мир. Я должен найти способ вернуться… Должен быть какой-то способ, что-то, что может мне помочь… Что-то же перенесло меня сюда! Что-то, что выполнит твое желание, что-то, что может перенести тебя туда, куда ты хочешь – в иной мир, или же, возможно, в иное время… В его словах столько тоски и отчаянья, что я невольно отвечаю на его вопрос: - Сфера… Филипп резко оборачивается ко мне, и я сразу понимаю, какую глупость я совершил – ведь я знал о том, что Филипп из людей, которые не отступают, не сдаются… И не выпускают добычу. - Что? Что за сфера?! Я касаюсь его руки, призывая вести себя тише. - Пойдем в гостиницу…