As long as you love me

13 сентября 1839, Лондон Даниэль. - Ничего. Дай себе время. Такие болезни не проходят так просто. Это не болезнь. Боже, я не болен… Но Филипп не знает, что я сам сотворил это все с собой! Я не болен… По крайней мере, моя амнезия не вызвана травмой или болезнью. Но сказать об этом Филиппу я не могу. Столкновение с моей прежней жизнью стало для меня слишком… Ошеломляющим, и я не ожидал, что оно отнимет у меня столько сил. Филипп с интересом осматривает обстановку. Это мои комнаты? Это мои вещи? Что они могут сказать обо мне? В этот момент хозяйка входит, неся на подносе наш чай. Я должен сказать. Я должен объяснить. Я должен сказать хоть что-то… Я жду, пока в бесконечном потоке речи наметится хотя бы короткая пауза, и, вздохнув, жестом останавливаю следующую реплику: - Миссис Джонс, послушайте… Я оказался в затруднительном положении, и, кажется, вы – единственный человек, который может мне помочь… Версия, которую я рассказываю, отличается от правды, зато не слишком отличается от того, что знает или думает, что знает Филипп. Слишком много лжи… Когда-нибудь я решусь рассказать ему правду, просто потому что он достоин ее знать. Я рассказываю о том, что отправился в Пруссию, о том, что подвергся нападению, отводя в сторону волосы и показывая не до конца заживший шрам на голове, объясняю, что был ранен и что, к сожалению, видимо травма вызвала у меня потерю памяти. И мне необходима помощь в налаживании старых связей. Наша хозяйка смотрит на меня сочувствующим взглядом, а в конце рассказа болезненно сжимает руки. - Боже, какое несчастье! Как же такое могло произойти? Печально улыбаюсь - Этого, как ни печально, я не знаю точно. Послушайте, если я должен что-то за квартиру… - Нет, нет! Управляющий вашего отца исправно приносит оплату! Он присылал недавно записку – спрашивал, не вернулись ли вы, видимо хотел передать вам содержание. Я живу на деньги отца… Ох, как все сложно. - Это прозвучит ужасно, но мой отец?... «Бедный мальчик» бормочет она беззвучно, но вполне узнаваемо. Что-то не так? - Ваш отец – человек, без сомнения, достойный… И весьма обеспеченный. Вы можете не волноваться о своей жизни, но такие вещи, право, не стоит спрашивать у меня! Если хотите, я пошлю записку мистеру Харрису – управляющему вашего отца, и вам лучше спросить у него. Я киваю. Да, видимо… Видимо, лучше так… Бросаю беспомощный взгляд на Филиппа. Я ничего не понимаю! Он боялся не узнать свой город, а я не узнаю свою жизнь! Вздыхаю, пытаясь собраться с мыслями. - Наверное, стоит послать за доктором… Моя спасительница быстро и часто кивает. - Да-да, конечно! Уверена, мистер Брукс не заставит себя ждать! - Мистер Брукс?.. - Ваш врач, сэр! Конечно. - Пошлите за ним, если вас не затруднит. И да… - быстро пишу адрес гостиницы, – мы с моим другом остановились тут, нужно забрать наши вещи. Раз я смог найти свой дом, в услугах гостиницы я больше не нуждаюсь. - Конечно, сэр. Что-нибудь еще? - Мои комнаты? - Весь второй этаж, сэр! Гостиная, столовая, кабинет, спальня и комната для гостей. - Благодарю. Комнату для гостей займет господин Лафреск – ему негде сейчас остановиться в Лондоне, а я обязан ему жизнью. - Хорошо, сэр. Что-нибудь еще? Качаю головой. - Немного покоя до прихода врача, пожалуй. И наша хозяйка оставляет нас. Видимо, я на хорошем счету у нее, так как все вышеперечисленные заботы она берет на себя. Устало потираю ноющие виски – слишком много на меня свалилось за один день… Филипп пододвигает ко мне забытый чай. - Пей. Чай – лекарство от всего, а ты выглядишь совершенно потерянным. Делаю глоток. Немного остыл, но… Я соскучился по хорошему чаю. - Я и чувствую себя потерянным. Моя жизнь для меня – сплошная загадка… Ох, сколько нужно сделать! Надо разобраться с моими средствами… Надеюсь, что весть о моем возвращении в Лондон разлетится быстро, и тогда можно будет попробовать восстановить связи со знакомыми, коллегами… - осекаюсь, потому что Филипп как-то сразу грустнеет. Я совсем забыл про него, пытаясь разобраться в своей жизни. – И, конечно, нужно сходить к портному, заказать тебе нормальную одежду… - Нормальную? Растерянно киваю. Конечно. То, чем нам пришлось обходиться – вариант для критической ситуации. - Конечно. Сшитую по тебе. Он качает головой. - В мое время люди по большей части просто идут в магазин и покупают то, что подойдет по размеру… Мы смотрим на друг друга, и я чувствую, что с возвращением в Лондон между нами словно пролегла стена. Стена, которая нарушает наши прежние, доверительные отношения… По крайней мере, отдаляет меня от него, ведь я никогда не был с ним слишком честен… В голову приходит глупая мысль о том, что там, перепуганный, раненый и растерянный посреди леса у костра я был в чем-то более счастлив, чем здесь. Беру его за руку, стараясь вернуть то, что связывало нас, заставляло меня чувствовать себя не одиноким. - Я так благодарен тебе! За то, что сейчас я прохожу через это не один. Он улыбается мне, и я, как всегда, не могу не улыбнуться ему в ответ. - Прорвемся. Не волнуйся. ***** Мистер Брукс оказывается пожилым мужчиной и, видимо, опытным врачом. Когда осмотр завершен, я одеваюсь, и мы выходим в гостиную к Филиппу, куда уже подан чай, он качает головой: - Вам очень повезло. Раны серьезные, но вы прекрасно поправляетесь! Пожалуй, я могу вам порекомендовать только несколько дней покоя – и не слишком напрягаетесь еще какое-то время после. И все будет хорошо. Я благодарно киваю, думая о нескольких бутылках опиума, которые остались у меня в спальне. Я пожаловался на кошмары и сделал это, видимо, не в первый раз, раз у моего врача они оказались с собой. Хотя доктор и порекомендовал мне покой и отдых вместо лекарств, но настойку все равно оставил. День проходит странно… Мы с Филиппом осматриваем мои комнаты – хорошо обставленные и достаточно просторные, чтобы никто из нас не чувствовал себя не комфортно. Я выясняю, что мне не нужно беспокоиться о своем гардеробе, а Филиппу его определенно нужно завести. Выясняю, что у меня много книг – видимо, я любил читать. Но в целом мой дом дает мне ужасающе мало информации о том, каким я был человеком… Филипп пытается меня подбодрить. - Не спеши. Придет, со временем. Ты дергаешься слишком рано, дай себе время. Но… То ли я привык к тому, что времени у меня нет, то ли и правда слишком беспокоюсь, но чувствовать себя спокойно никак не получается… Мы ужинаем, и я удерживаюсь, чтобы не коснуться руки Филиппа, когда мы расходимся по разным комнатам. - Спокойно ночи. - Ага. В смысле да, спокойной. **** Я пытался уснуть. Пытался заснуть – без Филиппа, без опиумной настойки… Но проступающая кровавая масса на стенах, которую не смог прогнать даже свет оставленной на столе свечи… Но шаги в темноте, но пульсирующие стены… Я чувствую себя безумным… Я держусь, сжимаясь в комок, до последнего, пока мой больной разум посылает мне все новые видения… Пока в моих ушах звучат крики моих жертв… Мне, видимо, все же удается задремать, но во сне за мной охотятся монстры, их шаги слишком близко, их дыхание прямо над ухом… Я кричу, когда их когти полосуют мою спину… И просыпаюсь, весь дрожа в своей – совершенно незнакомой – кровати… Трясущимися руками я вытаскиваю пробку из одного из оставленных доктором бутыльков. Я не могу… Не могу так.. Жидкость течет в горло, я сглатываю, роняя пустую склянку на одеяло… - Что ты делаешь?! Я поднимаю глаза. Растрепанный Филипп стоит на пороге моей комнаты, и я не могу прочитать выражение его лица… ***** 7 сентября 1839, Лондон Филипп Как я и подозревал, в кровати мне неуютно и холодно. Сон, видимо, избегает меня, даже когда я закрываю глаза. В голове мечутся мысли, не давая уснуть. Без привычного аккомпанемента из шума шин и гудков за окном, мне сложно расслабиться. Хотя, зачем врать себе, мне сложно расслабиться без Даниэля, который спит рядом. Странно, как быстро привыкаешь к другим людям, когда вы оба оказываетесь в критической ситуации. Странно, насколько быстро доверие и желание защитить привязывает тебя к кому-то, кого ты знаешь всего несколько недель. Странно, насколько важным и близким он стал для меня так быстро. Мысли роятся, кружатся, заставляя меня хвататься за голову. Это все – безумие. Это – ненормально. Человек не может так быстро начать испытывать чувства к кому-то… Кому-то, кого даже толком не знает. Ведь я и правда ничего о нем не знаю, кроме имени и того, где он живет. И то, все это мы выяснили вместе за последний день. Он так неохотно говорит о том, что помнит. Я понимаю, что ему больно вспоминать то, что с ним происходило. Я понимаю, что сложно жить, когда все твои воспоминания напоминают оживший кошмар. Но я все равно не могу отделаться от мысли о том, что хочу знать о нем больше, хоть и не могу понять до конца, откуда берется мое любопытство. В мысленных терзаниях проходит пара часов. Сна ни в одном глазу, хоть я и чувствую себя разбитым и уставшим. Но как только я решаю, что мне нужно уснуть, во что бы то ни стало, я слышу крик из соседней комнаты. Подсознательно я ждал этого момента, знал, что это случится. Но все равно, меня подкидывает на кровати, когда я слышу, как очередной кошмар добирается до Даниэля. Надеюсь только, что у нашей доброй хозяйки не такой чуткий слух. Пол холодит босые пятки, но никаких тапочек у меня тут, конечно, нет. Я даже и не думаю о том, чтобы постучаться, когда буквально врываюсь в комнату Даниэля. И вижу, как он роняет на одеяло опустошенную бутылочку, которую я слишком хорошо запомнил, хоть и видел всего раз. - Что ты делаешь?! Он растерянно поднимает на меня глаза, в которых все еще плещется ужас пережитого во сне. Во мне закипает ярость, причины которой мне слишком хорошо известны. Я замечаю, что на столике рядом с кроватью стоит еще несколько ровно таких же бутылочек, запечатанных пробкой. Внутри каждой – темная, даже на вид вязкая жидкость. Я даже могу почувствовать ее горечь на языке, настолько мерзко это выглядит. - Я не могу уснуть. Это всего лишь снотворное, не более того. Даниэль поднимает оброненную бутылочку и ставит ее обратно к остальным. Я выдыхаю, чтобы успокоиться. - Это не снотворное, это – наркотик. И если ты не знаешь, он очень опасен, особенно если принимать его постоянно, как делаешь это ты. Я делаю несколько шагов вперед и сажусь на край его кровати. Даниэль выглядит уставшим, почти изможденным. Не меня одного, видимо, мучила бессонница. - Филипп, мне нужно как-то спать. Это – единственное, что помогает мне уснуть, - он трет лицо, растрепывая волосы. Они падают ему на глаза, делая тени под ними еще темнее. Я качаю головой. - Не единственное. И ты это знаешь, - эти слова, будто повисают между нами в воздухе. Взгляд Даниэля становится несчастным, руки стискивают одеяло. - Ты знаешь, что мы не можем… Нам нельзя… Я машу рукой. - Да, да, люди не поймут и все такое. Но скажи мне, разве, правда, лучше стать наркоманом, чем пустить меня в свою постель? Я вижу как замешательство и злость охватывают моего друга. - Я не делаю ничего плохого! И я не один из тех, кто курит опиум для наслаждения! Я всего лишь хочу нормально спать, как ты этого не понимаешь? Это всего лишь лекарство, не более того. Ничего плохого не произойдет! Я сам могу решить, как мне стоит справляться со своими проблемами! Я вскакиваю с кровати, еле сдерживая себя, чтобы не схватить все это зелье и не выкинуть в окно. - Да, конечно, ничего плохого… Может быть, ты не знаешь, но эта штука вызывает зависимость, от которой потом очень сложно избавиться! Один мой друг умер от того, что слишком много и часто употреблял подобный препарат. Он умер у меня на глазах, а я ничего не смог сделать! – и я безумно боюсь, что также будет и с тобой, но… Я выдыхаю и успокаиваюсь. Даниэль прав. – Хотя… Кто я такой, чтобы говорить тебе, что делать. Конечно, я не имею права тебе указывать, ты сам решишь, что для тебя лучше, в этом ты абсолютно прав. Я оборачиваюсь только тогда, когда уже подхожу к двери. - Приятных снов, - даже я слышу, что это звучит как издевка, но ничего не могу с собой поделать. И я ухожу обратно в свою комнату. Сон, который приходит ко мне, в конце концов, не дает мне отдыха. В нем я блуждаю в тумане, весь мокрый и продрогший, пытаясь найти что-то, сам не понимаю что. Я все время хочу позвать кого-то, но не могу, потому что не знаю, кого мне звать. Это даже странно, не видеть во сне белого снега. ***** Утром Даниэль приходит на завтрак еще более усталым, чем был тогда, когда я его оставил в комнате. Мы здороваемся, но больше за все время, пока едим, не произносим ни слова. Гнетущее молчание повисает между нами, и я не знаю, как его нарушить. Я все еще считаю себя правым в своем отношении к наркотикам, но я также знаю, что никак не смогу его убедить в своей правоте. А значит, подобные разговоры не имеют смысла. Даниэль бросает на меня редкие взгляды, будто хочет что-то сказать, но так и не решается. Нас обоих от этой неловкости спасает миссис Джонс, которая приходит сказать, что пришел мистер Харрис. Это дает мне возможность сбежать в свою комнату, прихватив из гостиной очередную книгу, которую я не собираюсь читать. Вернее, я читаю ее, не запоминая, что же именно там написано. Время тянется, будто состоит из эластичной резины. Мне кажется, что прошли часы, когда Даниэль входит ко мне, даже не удосужившись постучаться. У него такой несчастный вид, что я мигом забываю про то, что мы так и не пришли к согласию сегодня. Он садится на край моей кровати и уже привычным жестом взъерошивает волосы. - Я только что выяснил, что у меня очень плохие отношения с отцом. Кажется, мы уже давно не разговариваем друг с другом, общаясь только через его управляющего. Я сажусь рядом с ним и притягиваю его к себе. И в этот момент ему плевать, что общество может этого не одобрить. Даниэля трясет от нервного напряжения, и я беру его руку в свою. На этот раз у него ледяные пальцы, а не у меня. - Я даже представить себе не мог, что моя жизнь была такой до… До всего, что случилось. Я надеялся, что я смогу вернуться к семье. И теперь… Филипп, я не знаю, что мне делать, - он поднимет на меня взгляд, и я вижу страх в его глазах. Я вздыхаю и только сильнее притискиваю его к себе. - Знаешь, я уже говорил тебе, что мой отец бросил нас с мамой еще до моего рождения. Так что, можно сказать, что у меня с ним тоже были не очень теплые отношения, но… В том письме, которое он прислал мне, он просил прощения у мамы за то, что уехал. Он знал, что никогда не сможет изменить то, что случилось, но он искренне раскаивался в том, что нам пришлось жить без него все эти годы, - я вздыхаю, неосознанно поглаживая Даниэля по плечу. – Я уверен, что твой отец тоже любит тебя, не смотря ни на что. Что-то случилось, что заставило вас поссориться, но все можно исправить, вам нужно только поговорить. Я уверен, что если он узнает, что с тобой произошло, он перестанет злиться. Даниэль вздыхает, пожимая мою руку. - Я очень надеюсь, что ты прав. Мне стоит пригласить его сюда, чтобы мы могли поговорить, - он зевает, прикрывая ладонью рот. – Но сейчас я слишком устал для этого. Мне приходится заставить себя не произносить тех слов, что мне бы очень хотелось произнести. Видимо, он так и не заснул прошлой ночью. Мне так хочется сказать, что это все не стоит того, чтобы мы оба мучились, но я молчу. Даниэль высвобождается из моих объятий и идет к двери. Когда он берется за ручку, он замирает на секунду. - Кстати, я выбросил весь опиум. Я просто хотел бы, чтобы ты это знал, - он не оборачивается, когда говорит мне это, и сразу же выходит за дверь. Это победа с моей стороны, я сумел убедить его в том, что то, что он делает – опасно. Но почему мне тогда так тяжело, будто я сделал что-то плохое? ***** Не смотря на наш немного странный разговор днем, остальное время мы проводим вместе, в кабинете Даниэля, где он отвечает на письма, которые успели прийти, пока его не было. А также, на различные записки с пожеланиями скорейшего выздоровления и приглашениями на чай или ланч. Всех этих бумажек так много, что я невольно путаюсь во всем этом. В основном я нужен Даниэлю для того, чтобы запечатывать многочисленные конверты, но мне кажется, что он просто таким образом пытается спасти меня от скуки и отчаяния, которые завладевают мной, стоит мне остаться одному. И хотя мы почти не разговариваем, наблюдать за ним все равно доставляет мне удовольствие. - У тебя много знакомых. И все беспокоятся о тебе, смотри, сколько писем. Даниэль качает головой, передавая мне очередное письмо. - Это, скорее, выражение вежливости. На самом деле, не все они настолько беспокоятся обо мне, как пишут. Я со скепсисом смотрю на очередное письмо. - И зачем ты тогда им отвечаешь? Он смотрит на меня так, будто бы я сморозил несусветную глупость. - Было бы невежливо не ответить. Я киваю. - Ну да, невежливо, точно… Я запечатываю очередное письмо. Когда мы заканчиваем со всем этим, за окном уже темно. Даниэль слегка поводит плечами, и я понимаю, насколько он устал. Я встаю и подхожу к нему сзади, кладу руки ему на плечи. Он вздрагивает от неожиданности. - Небольшой массаж. Надеюсь, против такого общественность не возражает, - я улыбаюсь, когда говорю это. Даниэль качает головой, и это я принимаю за положительный ответ. Я чувствую, насколько он напряжен, когда разминаю его плечи. Он закрывает глаза и откидывается на спинку кресла, в котором сидит. Я чувствую, как мышцы постепенно расслабляются под моими руками. Его голова лежит на спинке кресла, а рот слегка приоткрыт. Он слегка постанывает, когда я нажимаю слишком сильно. Я заворожено смотрю на него. Комната погружается в полутьму, свечи тихо потрескивают на столе. Вокруг нас витают странные и непривычные для меня запахи книг и чернил. Я будто под гипнозом, не могу удержаться. Поэтому я наклоняюсь и целую его, лишь слегка прикасаясь к нему губами, просто обозначаю свое присутствие здесь, в его жизни, сейчас. Мы оба замираем на несколько мгновений, давая времени замереть вместе с нами. Будто мир прекратил свое вращение, давая нам эти секунды, когда мы оба можем не думать ни о чем. Но, как всегда, такие моменты проходят слишком быстро. Мы оба, одновременно отшатываемся друг от друга. Даниэль смотрит на меня расширенными глазами, прижимая пальцы к губам. Его щеки мгновенно покрывает румянец, и я уверен, что выгляжу не лучше. Я даже отступаю на шаг, отдергивая руки от его плеч. - Прости… Я не должен был… Прости, пожалуйста… Черт, мне, наверное, лучше уйти. И я сбегаю из кабинета, самым позорным образом. И даже не спускаюсь на ужин, прокручивая в голове так и эдак то, что произошло. Снова. А ведь я обещал себе, что это не повторится. ***** 14 сентября 1839, Лондон Даниэль Сквозь стук своего сердца я с трудом различаю слова: - Прости… Я не должен был… Прости, пожалуйста… Черт, мне, наверное, лучше уйти. «Стой!» - но я шепчу это совершенно беззвучно, еще не оправившись от неожиданности. Стой, стой, не убегай так снова! Я дрожу, подаваясь вперед… но слишком поздно – дверь моего кабинета уже захлопнулась за Филиппом, оставляя меня, растерянного и разбитого, одного. На ужин мой друг не спускается. Смятение – самое верное слово, именно это чувство охватывает меня. Я не знаю, что мне делать, не знаю, как смотреть Филиппу в глаза, не знаю, как заговорить с ним… В голове бьется - не оставляй, не покидай меня! Но я не могу не думать о значении его жеста.. Филипп не… Захоти Филипп сделать что-то… Бесчестное – у него была тысяча возможностей! Я не ребенок, и я понимаю, что значит его жест, я вижу, как он смотрит на меня… И я не понимаю, совершенно не понимаю его самого! Я так старался лгать себе, так старался не замечать его взглядов, потому что… Потому что, боже мой, зачем он настолько все запутал? Начиная с того, что он в любой момент мог воспользоваться моей слабостью – пока я болел, или… Мы столько ночей провели в одной постели, но он не выдал ничем своих… Желаний. И заканчивая тем, что я не могу поверить в то, что Филипп способен на какой-то… Бесчестный поступок. И этот разговор об отце… Управляющий был весьма корректен в высказываниях: «Сэр, ваш отец был крайне разочарован вашим нежеланием наследовать семейное дело, и ваше увлечение историей… После смерти вашей матери, вы покинули дом. Пока была жива ваша сестра, вы еще поддерживали отношения с вашим отцом, но после ее трагической смерти и вашего спешного отъезда в Алжир, вы прекратили какие-либо отношения. Естественно, ваш отец не может позволить вам жить на ваше жалование – это бросило бы тень на репутацию семьи. Поэтому вам положено ежемесячное содержание, оплата комнат и услуг миссис Джонс и текущих расходов. Больше, к сожалению, я вряд ли в праве рассказать.» Все это оставило ужасное, тянущее чувство. Я растерян, я совершенно не представляю, что сейчас должен делать. Я даже не представляю, что должен сейчас чувствовать! Миссис Джонс отчитывает меня за то, что я почти не ем за ужином, я предупреждаю ее, что господин Лафреск плохо себя чувствует и не сможет выйти к ужину – и он тоже удостаивается трагического покачивания головой. Я жду его весь вечер, сидя у камина, но мои ожидания тщетны. Филипп не хочет со мной разговаривать, и я начинаю впадать в отчаянье. В конце концов, я не выдерживаю, и, взяв свечу, стучусь в его комнату, уговаривая себя, что должен сказать ему, что он обязательно должен выйти к завтраку - по его рассказам он голодал и не должен продолжать голодать сейчас. Но мой стук в первый момент остается без ответа, и я зову, надеясь, что запертая дверь не помешает ему меня услышать: - Филипп… Филипп, позволь мне войти. Мне приходит в голову, что я крайне бестактен – мой друг уже мог лечь спать… Боже, о чем я буду говорить с ним, если он откроет дверь? Как мне реагировать на его слова и взгляды? Я в панике. Я почти радуюсь тишине и думаю о том, что мне лучше уйти, он наверное уже спит… Когда из-за двери раздается усталый голос: - Входи, открыто. Филипп сидит на кровати – как и я, он и не думал раздеваться ко сну. Я ставлю свечи и замираю, понимаю, что не знаю что сказать. Филипп грустно смотрит на меня. - Ну что, пришел сообщить, что мне лучше покинуть твой благовоспитанный дом? Я задыхаюсь. Как он мог подумать что-то подобное? Разве я могу выставить его на улицу? Я, не смотря ни на что, все еще обязан ему жизнью! Я… Я не могу. Я не смог бы. Я не могу его потерять. - Нет! Конечно, нет, как ты мог такое подумать? Филипп невесело усмехается и встает с кровати, подходя ко мне, и теперь мне приходится смотреть на него, чуть подняв голову. Я не замечал, что он выше… - Ну, как же. Я же не вписываюсь в твою размеренную, такую правильную жизнь. Я растерян. Я не понимаю, что он хочет сказать. - Я не… Я… - хватаюсь за предлог, который придумал, направляясь сюда, – я только хотел сказать, что… Ты зря пропустил ужин… И попросить тебя не пропускать завтрак – наша хозяйка будет недовольна… Как жалко это звучит. Я и сам это понимаю, мне не нужно видеть, как хмурится Филипп. - Слушай, я тебя напрягаю – это же очевидно. Мне, и правда, лучше уйти. - Нет! – я не останавливаю свой порыв, вцепляясь дрожащими пальцами ему в рубашку. – Нет, не уходи, не оставляй меня совсем одного! Его кожа прохладная на ощупь, он вскидывает руки, кладя их мне на плечи, и я не дожидаюсь пока он решит – обнять меня или оттолкнуть, я боюсь его потерять и готов удержать – любым способом, который смогу изобрести. Я… Я думаю о том, что должен показать ему, несмотря ни на что, он не противен мне, я не хочу, чтобы он уходил… Он плохо освоил бритву – хоть его лицо и не покрыто щетиной, но мой взгляд цепляется за пару мелких порезов, за усталые морщинки вокруг его глаз, за светлые ресницы… За его губы – и я знаю, какие они, я знаю… Мне ли думать о грехах? Я закрываю глаза и, стиснув до боли в руках его рубашку, целую его. Я слышу, как задыхается Филипп, как его хватка на моих плечах становится почти болезненной – я бы не смог вырваться, даже если бы захотел, но я не хочу, я хочу… Я хочу целовать его, хочу чувствовать его, хочу быть рядом с ним настолько близко, что мог бы слышать, как бьется его сердце, если бы мое собственное не грохотало барабаном в ушах. Восторг. Я чувствую восторг. Этот поцелуй настолько же далек от его почти невинного прикосновения, как робкий взгляд юной девушки – от объятий опытной шлюхи. Но при этом в нем нет никакой грязи – ничего из того, о чем проповедуют священники. Я знаю также, что он не видит в том, что я делаю ничего отвратительного, наоборот… Только восторг, от которого кружится голова, от которого замирает сердце в груди, от которого горит огнем кожа в тех местах, где он касается меня… Я прерываю поцелуй, задыхаясь в его объятьях. Боже. Боже… Что я натворил? Я прячу вспыхнувшее лицо у него на плече, не в силах смотреть ему в глаза. - Даниэль?.. О, Господи… - Даниэль… Даниэль, посмотри на меня. Он почти силой заставляет меня взглянуть ему в лицо. Я в отчаяньи комкаю в руках ткань рубашки, так, что меня удивляет, как она еще не порвалась? Я не имел на это права. Я не должен был этого делать. Я не… - Боже мой… - Даниель, успокойся. Ничего страшного. - Боже мой, Боже мой… я не… Я не должен был этого делать, – я почти дословно повторяю его собственные слова. – Прости меня! Я не… Я отступаю, и он отпускает меня, недоверчиво смотря мне в лицо. - Стой, куда ты? Я мотаю головой, отступая от него шаг за шагом. - Прости… Прости меня… Я так не могу. Я не могу. Он успокаивающе поднимает руки. - Хорошо, только подожди, не сбегай от меня сейчас. Все нормально. Успокойся. Я смотрю на него почти с отчаяньем. Неужели, он не понимает? Я не могу! Пытаюсь объяснить ему: - Я не могу. Прости меня, но я не могу… Прошу тебя… - я обнимаю себя за плечи, пытаясь успокоиться. Каким же потерянным я себя чувствую! Что я натворил? Неужели, это моя судьба – разрушать собственную жизнь раз за разом, становясь все большим чудовищем?! – Прошу тебя… Давай сделаем вид, что этого не происходило?.. Прошу тебя… Только не уходи! Я не могу. Он смотрит на меня, и я снова не могу прочитать его взгляд. Что он сделает? Что теперь он сделает? Оставит меня? Филипп делает ко мне шаг, и я испуганно вскидываю руки, готовясь защищаться, забывая о том, что не верю в его способность причинить мне вред. - Тише. Тише. Я же не животное. Я шокировано смотрю на него, позволяя отвести мои руки и обнять меня. Меня трясет. Кажется, еще немного и потемнеет в глазах. Голос Филиппа – тихий, успокаивающий, заставляет меня к нему прислушаться. - Все в порядке. Я ничего не сделаю, если ты сам не захочешь. Успокойся. Может быть… Когда-нибудь… Я мотаю головой и прячу слезы, прижавшись к нему и спрятав лицо у него на груди. Он только поглаживает меня по спине, не пытаясь даже обнять крепче. Я судорожно вздыхаю, пытаясь успокоиться. Потом отступаю на шаг – уже спокойней. - Прости меня… Я… Мне лучше уйти в свою комнату. Он вздыхает. И ничего мне не отвечает. На пороге коридора я оборачиваюсь. - Завтрак… Не забудь о завтраке, пожалуйста… Спокойной ночи. - Спокойной ночи. Я не решаюсь обернуться и посмотреть на него, закрывая за собой дверь. ***** Я снова не могу уснуть в эту ночь. Мысль о том, чтобы вернуться в свою комнату и лечь в постель вызывает у меня дурноту, и я остаюсь в гостиной – по крайней мере, камин дает мне достаточно света, чтобы чувствовать себя хоть немного спокойным. Утром я предсказуемо чувствую себя совершенно разбитым и больным. Начинают ныть раны, о которых я начал забывать, болит голова… Мне стоит усилий привести себя хоть немного в порядок перед завтраком. Филипп к завтраку выходит. Мы не разговариваем, только обмениваемся приветствиями, и снова повисает тишина. Я проклинаю себя за глупость совершенную вчера, что я наделал, я так запутал наши и без того непростые отношения… Что будет теперь? Я не имею права подвергать его опасности, подвергать опасности его репутацию… И, конечно же, я сам не хочу закончить свои дни в сумасшедшем доме. Этот риск для меня и так слишком реален… Но никто кроме Филиппа не знает, насколько я безумен, никто не должен знать, иначе мне конец… Филипп не сводит с меня глаз, а у меня под ребрами поселяется ноющая боль, стоит взглянуть на него. К концу завтрака я решаюсь нарушить молчание – нужно позаботиться о некоторых бытовых вопросах. - Послушай… Тебе нужно к портному… Я провожу тебя сегодня, если ты не против… Он усмехается. - Ты еще спроси, не было ли у меня других планов. Неловкость повисает между нами на весь день, и в этом я могу винить только самого себя. Все общение сведено только к обмену самыми необходимыми фразами – пока я заказываю Филиппу его собственный гардероб, пока объясняю, как купить газету, пока уговариваю его взять хотя бы немного моих денег, раз у него своих нет… Мы возвращаемся в квартиру и расходимся. Филипп опять запирается в своей комнате и не появляется до ужина, пропуская обед и чай, а я не знаю, что мне и думать. После ужина я, устроившись в кресле перед камином, предлагаю моему гостю бокал шотландского виски, и он не отказывается. Я радуюсь его компании – оказывается, не смотря на то, что мне стыдно и больно смотреть ему в глаза, я соскучился по нему за те несколько часов, что не видел… Тему произошедшего мы оба не поднимаем… Наверное, мы оба считаем все это ошибкой. Нужно просто остановиться, пока не произошло что-то непоправимое. Я грею бокал в руках, не спеша отпивать, в то время, как мой друг смакует напиток. - Не думал, что когда-нибудь попробую что-нибудь подобное… Настоящий шотландский, кучу денег стоит. Пожимаю плечами. - Нашел в гостиной. Мне совсем не сложно тебя угостить. Филипп смотрит на меня долгим взглядом, от которого мне становится неуютно. - Ты же понимаешь, что так не может продолжаться вечно? Я не могу жить за твой счет. Вздыхаю, поглаживая пальцами края бокала. - Но мне не сложно… И к тому же… Я собираюсь навестить своих коллег, возможно и узнаю что-то о том… О том, что тебя волнует. - Ты же не хочешь связываться со сферой, да? Я молчу. Нет. - Сфера… - молчу некоторое время. – Сфера опасна и пугает меня, так что да, конечно, я не хотел бы «связываться» с ней. Я не хочу говорить ему, что шансов мало. И я не хочу говорить ему о том, что, скорее всего, как только он коснется Сферы – ему конец. Агриппа говорил что-то… Насчет того, что сфера разбивается в руках непосвященных… Если мой друг найдет Сферу, он погибнет. Филипп прикрывает глаза, разморенный потрескиванием камина и напитком, и я с завистью смотрю на него – хотел бы я иметь возможность так же расслабиться… Но без опиума я не могу спать, а прийти в постель Филиппа… Нет. Это становится еще боле немыслимым - теперь, после совершенной мной глупости. Филипп отставляет пустой бокал. - Знаешь… я просто хочу, чтобы ты знал, чтобы не напридумывал себе каких-то глупостей… Ты – единственный, кто дорог мне в этом времени и единственный, кто близок. «Молчи!» хочется крикнуть мне ему. Молчи, пожалуйста, молчи! Я и так предельно нечестен с тобой, не добивай меня своим расположением, своим хорошим отношением – после того, как я поступил с тобой… - И... Слушай, глупо прозвучит, но… Ты – единственный, кому я тут доверяю. Бокал дрожит у меня в руках и дышать становится тяжелее. Я так больше не могу. Моя вина, моя скрытность, мое бесчестное – во всем! – по отношению к нему поведение… Я больше не могу так. Пусть он сам решает – стоит ли мне доверять… Или стоит бежать от меня как можно дольше. Я осторожно ставлю бокал и поднимаюсь. - Тебе стоит знать обо мне кое-что… прежде чем говорить такие слова. Мой дневник – все мои записи, летопись моей слабости и моего позора, хронология моего падения… Все еще лежит в ящике моего стола, том ящике, что запирается на ключ. Ключ торчал из него, когда я осматривал стол, но теперь я достаю его, вложенным в одну из книг. И, вернувшись, протягиваю дневник Филиппу. Он растерянно берет переплетенные в кожу листы, и я поясняю: - Ты же хотел знать обо мне больше, не так ли? Это – мой дневник. Тебе стоит его прочитать, прежде чем ты решишь окончательно, стоит ли мне верить. Филипп непонимающе смотрит на меня, но потом пододвигается ближе к свечам, чтобы разобрать мои записки. А я снова опускаюсь в кресло – ждать своего приговора. Я боюсь смотреть на него, пока слышу, как шуршат страницы, смотрю, не отрываясь, только на пляшущие языки пламени в камине… Может меня вообще стоило сжечь как колдуна на костре? Филипп встает, и я инстинктивно поднимаюсь вместе с ним на ноги… На него страшно смотреть – даже в свете свечей и камина видно, как он бледен, как сжаты в тонкую линию его губы… Я смотрю в его лицо и чувствую, что умираю в этот момент – нет ни единого шанса, что он сможет… Принять меня? Простить? А если не сможет он… Я чувствую, как умираю – как умирает моя надежда на то, что когда-нибудь я смогу свободно дышать, когда-нибудь я смогу спать без кошмаров – эту надежду сейчас убивает во мне обвиняющий и яростный взгляд Филиппа. Я невольно начинаю дрожать, хоть в комнате и тепло. Сглатываю вставший в горле ком. Я должен что-то сказать… Хоть что-то… - Филипп… И через секунду меня ослепляет боль. Я пошатываюсь, хватаясь за спинку кресла. Пытаясь удержаться на ногах, прижимая руку к лицу и стараясь выровнять дыхание. - Не подходи ко мне! Я не узнаю голоса Филиппа в этом злом шепоте. И не решаюсь поднять на него глаза. Он проходит мимо меня, я слышу, как хлопает дверь, и слышу его шаги по лестнице… Я опускаюсь в кресло. Я чувствую себя в этот момент более мертвым, чем тогда, когда видел кружащиеся в темноте белые лепестки роз.