As long as you love me

15 сентября 1839, Лондон Филипп Я иду без разбора, сам не знаю, куда именно. На улице темно, и я не вижу даже названий улиц, но мне плевать. Я не собираюсь останавливаться. В груди клокочет ярость, хочется разбить что-нибудь или кого-нибудь. Правая рука все еще немного ноет, хочется сжимать ее в кулак. В голове бьется только одна мысль: «он врал мне». Все это время, когда я спрашивал, он говорил мне, что ничего не помнит. Я считал его жертвой, а он сам оказался палачом. От понимания того, насколько я идиот, хочется выть в голос. Я вспоминаю, что чувствовал, листая слипшиеся от крови, грязные страницы. Первые записи рассказывали о поездке в Алжир и той самой сфере, про которую мне говорил Даниэль. Все выглядело, как дневник путешественника с фантастическим уклоном, и поначалу мне даже было интересно. Но с каждой страницей, повествование становилось все более мрачным. Кошмар начался с его приездом в Пруссию, 9 августа. Эта дата будто врезалась мне в мозг, я запомнил ее сразу. То, что я прочитал дальше, привело меня в первый момент в ужас. Захотелось отбросить от себя эту тетрадь, будто она может испачкать меня, сделать таким же, как тот, кто написал это. Я почти слышал крики людей, про которых было написано на этих страницах, у меня хорошее воображение. Он врал мне. Последняя страница стала и последней каплей. Когда я прочитал про маленькую девочку, которую это чудовище, которого я просто не могу назвать именем человека, которому доверял, безжалостно убил, я понял что не могу оставаться здесь. Не могу оставаться с ним. Я знаю, что он не помнит ничего из того, что описано на этих страницах, он сам позаботился об этом, но… Даниэль врал мне все это время. Он абсолютно точно знал, что он с ним произошло. И он решил, что не сказать мне правду будет лучшим выходом. Я не думал ни секунды, когда мой кулак врезался в его челюсть, заставляя его пошатнуться и схватиться за спинку кресла, чтобы не упасть. Даже тогда я не ударил в полную силу, просто не смог. Я не знаю, на какой я улице, не знаю даже, какой это район, но я вижу дверь паба и захожу внутрь. Внутри все непривычно, не так, как в мое время. Но некоторые вещи остаются неизменными. Я сажусь за столик, и ко мне подходит бармен, или как их тут сейчас зовут. Посетителей мало, и у него есть возможность подойти к каждому лично. - Доброй ночи, сэр. Чего желаете? Я заказываю пиво, надеясь, что тут оно приличное. Мне приносят пинту, и я делаю глоток. После прекрасного виски вкус ощущается почти кощунством, но для моего состояния сойдет. Люди, которые сидят вокруг меня, косятся в мою сторону. По одежде я понимаю, что они принимают меня за кого-то более обеспеченного, чем они сами. Мне хочется встать и закричать, что это не так. Эти люди больше подходят мне по статусу, чем все те, кто носят подобные шмотки. Я тру лицо ладонью, еле удерживаясь от того, чтобы постучаться лбом об стол. Первый приступ ярости прошел, и теперь я чувствую себя опустошенным. В груди больно колет, будто там катается колючий шар, задевая ребра. Не знаю, чего во мне осталось больше – злости или разочарования. Впрочем, мне некого винить, кроме себя. Это я привязался к Даниэлю, не зная, кто он такой. Я сам все усложнил, сделал хуже. Второй глоток пива проскальзывает в желудок, как будто я выпил масла. Меня мутит, но я понимаю, что пиво тут не причем. Просто в голове никак не складывается картинка. Мне не удается совместить ранимого и пугливого Даниэля, которого я знаю с тем чудовищем, про которое я прочитал. Будто это какая-то глупая шутка. Попытка отвадить меня от него. Но я знаю, что это не так, потому что это было бы слишком жестоко с его стороны. Мысли сумбурно мечутся в голове, когда я встаю из-за стола, оставляя на нем горку монет, которых, я надеюсь, хватит на оплату пива, которое я почти и не выпил. На улице тепло и удивительно ясно, хотя уже сентябрь. Я поднимаю голову и вижу звезды. В моем Лондоне их заглушают огни самого города, но тут даже фонари светят слабо, поэтому небо чистое и большое, как огромный кусок черной материи. Хочется прыгнуть и упасть в него, слиться с космосом, чтобы больше не думать и не решать ничего. Но вместо этого я ловлю кэб и называю кэбмену адрес, куда я совершенно не хочу возвращаться. ***** Дверь оказывается открытой, хотя я боялся, что она будет заперта. Я захожу и закрываю ее на задвижку за собой. В доме темно и тихо. Я надеюсь, что все просто легли спать. Мне нужно решить, что делать дальше, но оставаться тут я не могу. Нет. Я поднимаюсь по лестнице, ступеньки чуть скрипят под моими ногами. Я прохожу мимо гостиной, камин все еще горит. Даниэль сидит в том же кресле, в котором я его оставил. Свечи догорели, его освещают только языки пламени. Он выглядит разбитым, и это заставляет мое сердце болеть. Я захожу. Я должен сказать, что я уезжаю, так будет правильно. - Завтра я уеду. Мои вещи уже доставили, больше мне ничего не нужно. Все то, что ты купил для меня, я оставлю здесь. Даниэль поднимает на меня глаза, и я думаю, что все это время он плакал, настолько они красные. - Филипп… У него хриплый голос, будто бы он кричал. Я вздрагиваю от того, как он произносит мое имя, сколько отчаяния в его голосе. - Не нужно провожать меня или что-то… Я найду, где жить, можешь не беспокоиться. Твоя помощь мне тоже не нужна. Спасибо за приют и за компанию. Не буду говорить, что мне было приятно с тобой познакомиться, - это жестокие, несправедливые слова, но… Мне больно. И я хочу, чтобы ему тоже было. Даниэль весь сжимается, как от удара, а потом встает, слегка покачиваясь. - Филипп… Я могу объяснить… Я качаю головой. - Не нужно объяснять. Твой дневник сделал это за тебя прекрасно. Даниэль делает шаг ко мне, я вижу, как его руки дергаются, будто он хочет потянуться ко мне, но останавливается. - Но… Прошу… Я отворачиваюсь. Я не хочу этого видеть. - Спокойной ночи. И я иду в свою комнату. Но закрыть за собой дверь мне не дают. Даниэль проскальзывает в мою комнату вслед за мной. Мы стоим друг напротив друга. Я вижу, как он дрожит. И это – чудовищный убийца? Нет, это – лжец, обманувший мое доверие. - Я хочу объяснить… Я должен… Ты не понимаешь. И я срываюсь. - Нет, я все прекрасно понимаю! Ты врал мне все это время! Ты знал, абсолютно точно знал, что именно с тобой произошло. Но ты врал мне! – я шиплю, чтобы не кричать на весь дом. Даниэль сжимает кулаки, и я вижу, как отчаяние сменяется злостью на его лице. - Я не сказал тебе ни слова неправды! Да, я не говорил тебе, что со мной произошло, но.. У меня были на то свои причины! И я не врал тебе! Я наступаю на него, заставляя пятиться к двери. - А как тогда это называется?! Ты мне сказал, что ты не знаешь, что с тобой произошло! Ты сказал, что ты был лишь гостем этого твоего барона! И ты ни словом не упомянул о том, что убил троих человек! Включая маленькую девочку! Какие могут быть причины для всего этого?! Я оказываюсь почти вплотную к нему, заставляя его спиной упереться в дверь. Даниэлю приходится смотреть на меня снизу вверх, запрокидывая голову. - Я боялся! Я до смерти боялся, что как только ты узнаешь, кто я такой, ты бросишь меня умирать в замке! Ты думаешь, я не был в ужасе, когда читал все это?! Ты думаешь, что я сам не презираю того, кем был?! Ты считаешь, что лишь знать, но не помнить всех ужасов, которые ты совершил – не достаточно для того, чтобы ненавидеть себя?! – он почти задыхается, тоже стараясь не слишком повышать голос, от чего получается хриплый, злой шепот. – Я ненавижу себя, Филипп! Я презираю и ненавижу себя. И я до безумия боялся, что если ты прочтешь все это, то тоже возненавидишь меня! И даже то, что я искренне раскаиваюсь в том, чего даже не помню, не поможет мне! Будто черная пелена застилает мне глаза. Я хватаю Даниэля за руку, выворачивая ее так, чтобы заставить его прижаться ко мне. Он вскрикивает, тихо, но явственно, оказываясь вдруг очень близко. Мы оба тяжело дышим, он смотрит на меня полными ярости глазами. - Отпусти меня, мне больно! Я скалюсь, выворачивая руку ему еще сильнее за спину, заставляя прижаться ко мне еще больше. - Нет. Не отпущу. Ты врал мне. И ты мне должен. И тогда я наклоняюсь и целую его, второй раз за эти два дня. Даниэль пытается вырваться, кусает меня за губу, но я не даю ему шевелиться, сильнее выворачивая ему руку. Он стонет в мой рот, а потом второй рукой обхватывает меня за шею, притягивая ближе, заставляя сделать ему еще больнее, забывшись, или специально – я не знаю. Мир снова останавливает свой бег, я чувствую, как напрягаются его мышцы, чувствую, как он вздрагивает каждый раз, когда давление на сустав увеличивается. Второй рукой я обхватываю его за пояс, не давая упасть. Мы сплетаемся в странной, неестественной позе. Наш поцелуй похож скорее на борьбу, на поединок. Я чувствую во рту вкус крови, и не могу понять, чья она. Даниэль крупно вздрагивает, а потом оседает у меня на руках, так что мне приходится быстро выпустить его руку, чтобы не вырвать ее из сустава. Он прижимается ко мне, всхлипывая и дрожа. По его щекам текут слезы. Он шепчет что-то, и я не сразу слышу, что это – одно слово: «прости». Я прижимаю его к себе, осторожно глажу по спине, шепчу что-то успокаивающее. В этот раз он не сопротивляется, когда я беру его за не пострадавшую руку и веду к своей кровати. Наверное, впервые за последние ночи, мы оба спим спокойно, хоть и не сказав друг другу перед сном больше ни слова. ***** 16 сентября 1839, Лондон Даниэль Я просыпаюсь от легкого поцелуя. Все кажется мне нереальным, сном, видением… Я хочу спать, дай мне поспать, я так устал. Я просто не могу сейчас встать… Но я чувствую на себе чужой пристальный взгляд и через несколько секунд начинаю осознавать, вспоминать произошедшее накануне. Я открываю глаза и вздрагиваю от неожиданности, видя перед собой лицо Филиппа. И не знаю, что мне делать – бояться или благодарить его. Наверное, меня легко прочитать, потому что Филипп говорит тихо: - Тссс. Все в порядке. Сейчас еще рано, но я подумал, что лучше разбудить тебя до завтрака. Доброе утро. Это все звучит так… По-домашнему уютно. Я отвечаю, не задумываясь, просто потому что отвечать на пожелание доброго утра правильно и вежливо. - Доброе утро. Мы лежим, тесно прижавшись к друг другу, Филипп обнимает меня, и я чувствую тепло его тела и понимаю – мне лучше. Значительно лучше. Я смог поспать, и это потрясающий подарок для меня. Подарок, которого я не заслужил. Вчера Филипп напал на меня. Так быстро и внезапно, что я не успел ничего сделать. Я вспоминаю, как задыхался – от боли, от отчаянья, от гнева и страха, но не мог отвести глаз от Филиппа, и не знал, должен ли бояться той слегка безумной страсти, что читал в его глазах. Это была ярость, ненависть или что-то другое? Холодно? Я говорил когда-то, что его кожа прохладна? Ничего подобного! Через одежду, вынужденно прижимаясь к нему, я чувствовал его тепло, чувствовал идущий от него жар. Мы задыхались, словно только что вынырнули из-под воды. Я бы ударил его в этот момент, если бы мог. Я бы поцеловал его первым, если бы осмелился. Но он поцеловал меня сам… Боль ослепила меня, и я, задыхаясь этом в водовороте, осознал, на меня словно обрушилось понимание – он никогда бы не поцеловал меня, если бы только презирал. И его злость, его ярость, его обида, то, что он сделал со мной в тот момент – все это доказывает – я не безразличен ему! И именно это заставило меня закинуть руку ему на шею, притянуть к себе, целовать его в ответ, забывая, посылая к чертям все самоуговоры. Плевать! В этой страсти не было ничего невинного, она захватила меня целиком, боль и наслаждение сплелись в один безумный клубок, заставляя задыхаться, заставляя мою голову кружиться, заставляя стонать ему в губы от боли, но при этом приникать к нему все ближе. Это безумие… Мне казалось, что случилось то, чего я подспудно боялся с того момента, как пришел в себя в замке – что я окончательно сошел с ума! Во рту был вкус крови, и даже войди в этот момент кто-нибудь в комнату – я бы ничего не заметил, потому что ничего не было важным в тот момент, кроме Филиппа. Я был выгнут, распят на нем, и боль сводила меня с ума… Пока эта дикая смесь обостренных до предела чувств не сбросила меня в бездну, пока я почти не потерял сознание, оседая в руках Филиппа. Рука тогда не действовала, только причиняла боль, повисая, но это чувствовалось отдаленно, словно не со мной… У меня было чувство, что Филипп выпотрошил меня, вывернул наизнанку всю мою душу, оставив меня опустошенным, но при этом… Чище, чем я был до этого… Я знаю, что должен встать, мы уснули в одежде, мне нужно уйти в свою комнату, переодеться, привести себя в порядок… Но все это кажется мне не таким важным, как один-единственный вопрос. Нельзя все время быть трусом, поэтому я решаюсь задать его Филиппу: - Ты… Уйдешь? Филипп молчит некоторое время, заставляя мое сердце сжиматься от страха, а потом качает головой. - Нет… Ну, то есть… Не сейчас. Я понимаю, о чем он, и спасаю его от необходимости договаривать, обнимая его и пряча лицо у него на груди. - Я понимаю. Правда. Я понимаю. Если ты найдешь способ, ты вернешься в свое время, и я клянусь тебе, что не буду пытаться удержать тебя. Я понимаю. Но… Сейчас… Ты останешься? Его рука обнимает меня крепче, и я чувствую, как он целует меня – куда-то в макушку, касаясь лицом моих волос. - Нет. Я не уйду. - Спасибо!.. Я не знаю, как иначе выразить все, что чувствую. Мне так страшно, я совсем запутался, я потерялся во всем, что происходит со мной. Я думал, что когда вернусь в Лондон, все станет понятней, что я смогу разобраться с собственной жизнью, но все становится все более сложным. Что же мне делать? Я приподнимаюсь, садясь на кровати. Для начала я должен быть честен с ним. - Я должен рассказать тебе… Рассказать тебе правду. Филипп хмыкает. До завтрака еще достаточно времени. Он должен знать все, чтобы принимать такие решения. - Есть еще какая-то правда, которую я не знаю? Его голос звучит недоверчиво, и я прислоняюсь к спинке кровати, притянув колени к груди. Словно скорчившись в темном угла замка, защитная и при этом абсолютно уязвимая поза. Я раздражаю сам себя. - Да. Есть. Я расскажу тебе все, что сам знаю и помню. А ты решишь… Что делать дальше. Я больше не буду… Лгать тебе и не буду ничего от тебя скрывать. И я рассказываю. Все, что знаю, сам знаю, начиная с того момента, как очнулся – испуганный, растерянный, не помнящий ничего о себе – в замке. Рассказываю об ужасе и непонимании, которые охватили меня, когда я нашел свою собственную записку. Рассказываю об ужасной массе, появляющейся на стенах, о текущей по камням красной жидкости, так похожей на кровь, но не являющейся порождением нашего мира, оставляющей на коже при прикосновении кислотные ожоги – следы Тени. Рассказываю, как все страшнее становилось при каждом шаге вглубь ужасного замка. О том, что я слышал голоса, которые не мог слышать. О том, насколько я на самом деле безумен – меня преследуют галлюцинации, о том, что я слышу и вижу то, чего нет на самом деле… И Филипп – единственный, кому я решусь рассказать о подобном, чтобы не оказаться запертым в доме для таких же помешанных, как я. - Я безумен, Филипп. Я сошел с ума и знаю это. Я не… Я не всегда могу отличить правду от наваждения. Он не перебивает меня, и я рассказываю дальше. Об Агриппе. Об осколках Сферы. О преследовавшей меня Тени. О том, почему я нужен Филиппу, о том, что он не сможет не только найти Сферу – что для него смертельно прикоснуться к ней, попытаться ее использовать. О том, что я могу собрать Сферу, если она была расколота, и о том, что это не удалось даже Александру за столько лет. Мне приходится сглотнуть ком в горле, прежде чем рассказать последнее, чего Филипп не знает обо мне из того, что знаю о себе я. - Трех человек, ты сказал… На самом деле их было больше… я не знаю сколько, но больше… И я прячу лицо в ладонях, рассказывая ему об эликсире жизни, который был нужен Александру. О том, что видел, что узнал, что помнил обрывками – описываю то, чего он не видел в замке. Рассказываю, какое значение имели трубы, мимо которых мы проходили. Рассказываю о том, какие инструменты и приспособления хранились в подвалах замка. И о своей роли в получении этого эликсира. Меня снова бьет дрожь, и я боюсь поднять лицо. Сколько трупов… Сколько же трупов я видел в морге, неужели этих людей, всех этих людей убил я? - Я не только убийца, Филипп… Я палач. Я пытал людей. Не только убивал, чтобы спасти свою жизнь, но и пытал. Мне приходится замолчать, пережидая, пока стихнет ноющая боль в груди. Я прикусываю разбитые губы, отвлекаясь на эту маленькую, незначительную боль. - Теперь ты знаешь обо мне все… Все, что я сам знаю о себе. Ты сможешь с этим смириться? Готов ли ты доверять мне после того, что узнал? Потому что я сам – не могу. Филипп молчит. Он больше не обнимает меня, он не прикасается ко мне, заставляя меня сжиматься на его кровати еще больше. - Я не знаю. Я киваю. Это… Наверное, лучшее, на что я мог надеяться. И это гораздо лучше, чем «нет». - Ты уйдешь? Филипп вздыхает. - Нет. И это вселяет в меня надежду. Хотя бы каплю. Хоть одну искру надежды на то, что может быть…Филипп сможет принять меня – таким… Таким, каким я сам себя принять не могу. - Спасибо. Он удивленно смотрит на меня. - За что? - За то, что позволил сегодня спать… Я пойду? Он кивает, и я выскальзываю из его комнаты, отправляясь в свою. До завтрака осталось совсем чуть-чуть. Я должен успеть привести себя в порядок. «В порядок» - это я был слишком самонадеян. Я рассматриваю опухшую скулу, ссадину на щеке и разбитые губы. Скрыть это не получится. Не стоит в ближайшие дни выходить из дома… Доктор рекомендовал мне покой, пусть будет покой. Да, я определенно нуждаюсь в покое… За завтраком наша хозяйка пораженно спрашивает, что со мной случилось, и мне приходится врать, что я в темноте оступился и ударился. И я благодарен этой леди за то, что она, хоть и не верит мне и смотрит осуждающе на Филиппа, но не говорит ни слова, только горестно вздыхает. Мы с Филиппом оба чувствуем себя из-за этого крайне неловко, но это лучше, чем объяснять, почему мой друг ударил меня. Мой друг… Если бы не разбитое лицо, я предложил бы Филиппу прогуляться, но выйти из дома в таком виде… Нет. Принимать никого я так же не настроен… Еще некоторое время я посвящаю остаткам не разобранной корреспонденции, но в этот раз не решаясь позвать Филиппа. Мы не говорим. Я даю ему время – он услышал все, что хотел, и теперь я стараюсь не трогать его, даю ему время обдумать услышанное и понять… Я не знаю, на что он решится, но готов ждать его решения. За чаем, обедом, ужином мы говорим о каких-то пустяках. Филипп задает вопросы – я объясняю ему какие-то совершенно очевидные для меня вещи. Систему счета денег. Примерные цены. Простейшие правила поведения в обществе. Я хочу… Что-то сделать для него. Пригласить в ресторан или в театр… Куда-нибудь, где ему было бы интересно, но не решаюсь даже заговорить об этом – настолько все что происходит, кажется мне хрупким и непрочным. Я словно стою с петлей на шее и не знаю, что произойдет в следующий момент – то ли с меня снимут петлю, то ли выбьют из-под ног скамейку… Когда наступает вечер, мне снова становится страшно… В коридоре Филипп ловит меня за руку. - Пойдем ко мне. Я сам видел, как он запер дверь на лестницу на задвижку. Никто не побеспокоит нас до утра… Окна задернуты шторами… Никто не узнает, а рядом с ним я могу спать… - Мы не должны… Филипп тянет меня чуть сильнее. Зачем он это делает? Ведь если он решит… Решит, что не может смириться с тем, что узнал обо мне… Тогда мне лучше не привыкать к его рукам, к его теплу… И меня пугает… Пугает то, что может случиться, если я останусь в его постели. - Ты опять почти ничего не ел за день. И если не согласишься – еще и не будешь спать. Так нельзя, ты скоро свалишься. Я не могу. Ты так и не ответил мне, и я не могу позволить себе снова эту слабость – если потом ты решишь, что я недостоин твоего расположения и твоего внимания. - Какое тебе до этого дело? Он сжимает мою руку сильнее, почти до боли. А потом резко дергает на себя, заставляя меня покачнуться и прижаться к нему. - Такое, что мне не все равно, что происходит с тобой! Ты себя сам мучаешь, отказываясь от моей помощи. Я говорю тихо, гораздо тише, чем это на самом деле необходимо. - Если ты оставишь меня, мне лучше не привыкать к твоей помощи. Я пытаюсь вырваться, но он легко удерживает меня, хоть и не причиняя боли, но держит жестко. - Не говори глупостей. Это глупо – страдать сейчас. Я поднимаю на него глаза. - Считаешь, стоит думать только о том, что происходит здесь и сейчас? Мы снова замираем, смотря в глаза друг друга. Он кивает – медленно, словно двигается сквозь воду. И я воспринимаю это как разрешение – тянусь к его губам, забывая о том, насколько более непрочным я с каждым шагом, каждым словом и жестом делаю свой собственный мир. Я стою на тонком льду, сколько нужно, чтобы он проломился у меня под ногами? Может, всего только еще один шаг. Но…Но… К черту. Мы целуемся посреди коридора, прижавшись к друг другу, задыхаясь, его пальцы в моих волосах причиняют мне боль, он тянет меня за волосы, заставляя запрокинуть голову, кусает мою шею так, что мне приходится кусать так и не зажившие губы, чтобы не стонать слишком громко – нельзя, нельзя, нас услышат, нет… У меня кружится голова, настолько смешиваются боль и удовольствие, пока Филипп целует меня. А потом, пьяного от поцелуя, ему легко затащить меня в свою комнату, заставив забыть о том, что я твердо решил ночевать в своей. ***** 16 сентября 1839 года. Лондон Филипп - Считаешь, стоит думать только о том, что происходит здесь и сейчас? Мы смотрим друг на друга. Мне нужно ответить на вопрос, который задал Даниэль. И на тот, который не задал – тоже. И я медленно киваю, отвечая сразу на оба. И тогда он тянется ко мне, чтобы прижаться к моим губам. Я сгребаю в кулак его волосы, заставляя сильнее запрокинуть голову. Мы целуемся страстно, так, что я четко понимаю, что наши желания сходятся. Даниэль хочет меня также сильно, как я хочу его. Он также зависим от меня, как и я от него. Мы будто отражаем друг друга. Я заставляю его выгнуть шею так, чтобы я смог прижаться к ней губами, а потом и прикусить. Даниэль вздрагивает, когда мои зубы касаются его кожи. По нам будто проходит ток. Я слышу, как он пытается не стонать, и стараюсь помнить о том, что не должен оставлять на нем следы. Это заставляет меня рычать от недовольства. И я снова возвращаюсь к его губам. У него расфокусированный и пьяный взгляд, когда мы отрываемся друг от друга. Даниэль почти висит на мне, когда я веду его в свою спальню. Я укрываю нас обоих одеялом и обнимаю его, чувствуя, что он уже почти спит, и, хоть это и обидно, я понимаю, что глупо требовать чего-то от измотанного, напуганного, усталого и вечно недоедающего человека. Такой стресс не окупят даже бушующие в его возрасте гормоны. Я закрываю глаза и начинаю считать овечек… Мне сложно уснуть, и я завидую Даниэлю, завидую его наивности, которая не дает ему даже представить, что могло бы быть между нами, будь он чуть более раскован. Этот Даниэль – совсем иной, не тот, о котором я читал, не тот, о котором он рассказывал мне. А это было совершенно не то же самое, что читать его дневник! Я видел, насколько плохо и больно ему от его же собственных слов. Любой цивилизованный человек бы пришел в ужас от того, что он сделал, но я… Я не могу заставить себя поверить, что это был он. Мой разум и мое сердце, как бы глупо это ни звучало, говорят мне, что это были два разных человека, и этот новый Даниэль не несет всю полноту ответственности за действия того, старого Даниэля. Просто не может, потому что родился меньше месяца назад. И где-то в этот момент я понимаю, что я могу принять его, даже если он сам не может. ***** 17 сентября 1839 года. Лондон Даниэль Я сплю без кошмаров, не видя совершенно никаких снов, только чувствую живое тепло рядом с собой – засыпая и просыпаясь. Филипп бы не смог защитить меня от монстров, что блуждали по замку, но, боже, он прекрасно защищает меня от тех чудовищ, что живут в моем разуме. Я боюсь того дня, когда… Что случится? Мы оба погибнем? Он – пытаясь вернуться, домой, я – пытаясь ему в этом помочь? Или он уйдет, оставив мне пустоту в сердце и страх, который скрывается в темноте? И я не могу решить, прав ли он, говоря о том, что я не должен отказываться от его помощи, пока он может мне ее предложить. - Даниэль, просыпайся… Уже утро. Его голос звучит прямо над ухом, тихо и спокойно. Я, хмурясь, выныриваю из мягкого тумана сна-без-сновидений. Мне спокойно и на самом деле совсем не хочется просыпаться… Но Филипп прав. Я не могу рисковать его и своей репутацией, я и так хожу по слишком тонкой грани. В отличие от него, я понимаю, какая опасность нам грозит. Но как же хочется потерять остатки благоразумия, когда я, открыв глаза, сталкиваюсь с внимательным и спокойным взглядом светлых глаз. - Доброе утро. Он не обидно смеется надо мной. Что забавного в моих манерах, я не совсем понимаю, но не ответить на его улыбку, и правда, сложно. - Ты просто сама вежливость. Филиппу так часто удается меня озадачить своей резкой сменой настроения, что мое сердце пропускает удар, когда без всяких предисловий он говорит мне: - Я могу ответить на твой вопрос, - его тяжелый вздох заставляет меня поежиться. Я не забыл нашего разговора – разве я мог бы хоть на минуту его забыть? Я думаю, о том, что знаю ответ, и, конечно, ответом окажется «нет», иначе быть не могло… только я надеялся, что Филиппу потребуется больше времени на принятие решения. Мне хочется закрыть глаза. – Я много думал вчера… И… Знаешь, я смогу смириться с этим. Что?.. Мне кажется, что я ослышался. Не может быть… Я видел глаза Филиппа в тот момент, когда я убил того разбойника на дороге… Для него убийство – не что-то приемлемое… Я помню, с какой болью и виной он рассказывал о тех смертях, в которых – я понимал это – не был виноват… Я видел, сколько гнева и ярости, сколько непонимания и неприятия вызвал у него мой рассказ… И поэтому я не могу поверить в его слова. Через какие принципы и собственные чувства ему пришлось переступить, чтобы дать мне подобный ответ? Мысль о том, что он может лгать, мне кажется совершенно дикой. Нет. Я полностью верю в его искренность… Поэтому горячо обнимаю его, не зная, как еще высказать свою благодарность. Мне кажется, что его принятие меня – словно помилование… Словно от его слов мне снова позволили жить. Словно до этого мне было запрещено дышать. - Спасибо… Я не могу представить, как… Как ты можешь, но… Спасибо тебе. На некоторое время я замираю, обнимая его. Он никогда не узнает – не поймет – как многое сделал для меня. Потому что… На самом деле, я не знаю, как смог бы жить дальше, скажи он «нет». Потому что я сам не считаю, что такому, как я можно позволить жить… Но его слова зародили во мне надежду… Сначала Агриппа, а теперь Филипп – они говорят мне о том, что возможно для меня есть место в этом мире. Отстранившись, я, все еще не в силах поверить, вглядываюсь в его лицо. - Но как? Разве можно… Я же чудовище! Он вздыхает, и я вижу, что он и правда много думал. А значит, его ответ мне не был всего лишь порывом – он был обдуманным решением, и от этого мне становится спокойнее. - Не ты. Тот Даниэль, который сделал все это, умер, выпив то зелье, о котором ты говорил. Ты не сделал ничего плохого, наоборот… Я не считаю, что тебя можно винить за то, что ты делал в том состоянии, в котором был. «Какая глупость!» вот что приходит мне в голову. Он оправдывает меня, но я совершенно не заслуживаю такого оправдания. Тот я и нынешний… В чем разница? Моей памяти не исполнился еще и месяц, а на моих руках уже снова кровь. – Тобой манипулировали, запугали тебя, не оставили выхода. Я не могу оправдывать твои действия до того, как ты решил все забыть, но… Если посмотреть на это с такой стороны – ты родился меньше месяца назад. Твоя жизнь началась со страха, боли и самопожертвования. Я не говорю, что ты искупил все свои грехи, но я могу сказать, что ты точно на пути к тому, чтобы это сделать. «Искупил»? Как подобное можно искупить? Филипп пытается разделить меня, как я сам пытался это сделать с помощью зелья амнезии, на того, кто убивал и пытал и на того, кем я являюсь сейчас. Но правда ли это? Я способен на убийство и, возможно, способен на более мерзкие вещи, чем убийство. Я лгал тому, кто доверял мне и зависел от меня. И… Меня все еще преследуют крики моих жертв. Я слышу их шепот, когда садится солнце. Не слишком похоже на прощение и искупление… Либо слишком похоже на безумие. Что же… Филипп принимает мою историю, обнимает меня по ночам, зная, что мои руки покрыты кровью, и не боится, что я, сойдя с ума, перережу ему бритвой горло пока он спит. Это большее, чем то, на что я мог бы рассчитывать… А еще Филипп целует меня по вечерам, но сейчас, когда из-под задернутых штор и правда начинает пробиваться солнце, эта мысль кажется мне неуместной. Поэтому мне остается только быть ему благодарным в данный момент. Я думаю о том, что постараюсь найти для него Сферу. Пусть это будет мой пусть искупления – помощь ему – о котором он говорил. - Спасибо… На мгновение Филипп крепче обнимает меня, а потом легко касается меня губами – и в этом поцелуе нет ничего из того, что происходит между нами вечером. Так, вероятно, он мог бы целовать сестру или ребенка – говоря о том, что любит и обещая защиту и поддержку. ***** Сбегая по утрам из постели Филиппа я пытаюсь не задумываться о том, как это выглядит… И что это должно значить. Я не слеп… Не настолько слеп, как, как мне кажется, думает Филипп. И не настолько молод и наивен, чтобы не предполагать, что значит его взгляд, что значат его прикосновения… Но думать об этом? Не стоит. Все и так слишком сложно. Приведя себя в порядок в своей комнате, я мимолетно прижимаю пальцы к губам. Глупо отрицать, он волнует меня, и его присутствие делает меня… Неосторожным, словно пьянит. Провожу рукой по лицу. Слишком сложно, чтобы пытаться в этом разобраться. Завтрак проходит настолько легко и спокойно, что я не сразу замечаю, что ем с аппетитом, не испытывая привычной легкой тошноты. И еще больше меня удивляет смущенное «извини за это», когда Филипп глазами указывает на мое лицо. Я не сразу вспоминаю, что увидел утром в зеркале... Да и не больно уже почти. В ответ мне остается только покачать головой. Это неудобно тем, что приходится сидеть дома, но я говорю ему, что думаю – что он имел на это право и я не обижен на него. Я заслужил этот удар и не вижу причин, по которым ему стоило бы извиняться… Особенно спустя целый день. За разговорами мы коротаем время. Мне интересно все о нем, а он, кажется, не стесняется мне о себе рассказывать, и я ловлю все, что могу узнать. Жаль, что он так мало рассказывает мне о том, откуда пришел. Любопытство раздирает меня на части – да кто бы не хотел узнать, что будет с миром спустя полтора века, но он не говорит о таких вещах, а я не решаюсь спросить сам. Я искренне соболезную ему, узнав о смерти его матери. О смерти своего отца он рассказал мне еще тогда, когда рассказывал о своих странствиях по холодным подземельям. Что ж, мой друг – сирота? Опять не решаюсь спросить, хотя возможно, вопрос о братьях или сестрах и не показался бы ему бестактным. Мне не хочется думать о том, что Филипп мог бы быть настолько бесчестным, чтобы оставить в своем времени жену и при этом… Целовать меня так, как целует. Я обязательно спрошу, просто позже. Если раньше я боялся этим вопросом причинить боль ему, то теперь боюсь причинить боль себе. Тихий, размеренный, спокойный и этим спокойствием приносящий мне настоящее наслаждение, день прерывает сообщение о том, что меня пришел навестить отец. Что ж… Этого следовало ожидать. Даже если мы находимся в весьма напряженных отношениях, я – его сын, и прийти проведать меня, учитывая раны, с которыми я вернулся в Лондон – пристойно и логично. Я благодарю и оставляю Филиппа, чтобы принять своего отца в кабинете – человека, который является моей семьей… Человека, которого я совершенно не знаю. Когда он входит я смотрю на него… И не узнаю. Я не знаю этого худого, высокого человека, с жестким взглядом. Невольно пытаюсь оценить его – невнятно-каштановые волосы, вероятно, достались мне от него, но вот глаза… Мои – я видел в зеркале – зеленые, у него же – темно-карие. И мне совершенно не нравится их взгляд. Мне ничего не нравится в этом неприятном человеке, хотя я и пытаюсь пробудить свою память, но ничего. Я просто хочу, чтобы он поскорее ушел. Но пытаюсь быть вежливым. - Добрый день. Вздернутая бровь и то презрение, которое исходит от стоящего передо мной человека, тоже не очень располагают к доверительной беседе. Думаю о том, что хотел бы, чтобы он не приходил. Хотел бы сидеть в гостиной и разговаривать с Филиппом. Он хмурится, обводя взглядом комнату. - Что ж, ты вернулся. Испытываю недоумение. - Простите?.. Он отмахивается от меня, словно от насекомого. - Не смей изображать передо мной этот спектакль. Да, официальную версию я слышал. О твоей «болезни» уже поползли слухи. Неужели ты не мог выдумать ничего разумнее? Впрочем, не важно. Как хочешь. Я пришел удостовериться, что ты хотя бы выглядишь достаточно больным, чтобы твоя ложь была принята обществом. Я ничего не понимаю. Ложь?.. - Я не вполне понимаю… - Брось прикидываться! – его тон заставляет меня отступить на шаг. – Думаешь, я не понимаю, к чему весь этот спектакль? Ты все так же труслив, как и раньше. Решил, что если прикинешься жертвой нападения, я прощу тебе твои подлые и глупые поступки? Я чувствую себя, словно в тот момент, когда впервые открыл глаза в замке. О чем он, черт возьми? - «Подлые поступки»? Интересно, этот человек никогда не слышал моих слов? Он, наконец, обращает на меня внимание, и его взгляд задерживается на моем лице, после чего он брезгливо кривит губы. И на меня обрушивается такой яростный монолог, что мне кажется, стоять прямо во время бури было бы легче. Мне удается вынести для самого себя лишь немного информации, общий смысл которой сводится к тому, что кроме отца и меня в семье не осталось больше никого, а я оказался страшным разочарованием. Мои попытки вставить хоть слово просто игнорируются. Кажется, я понимаю, почему у меня плохие отношения с этим человеком. Кажется, я начинаю его ненавидеть. После очередного утверждения о том, что потеря памяти – лишь ложь, выдуманная мной для побега от ответственности, я не выдерживаю. - Послушайте! Я, и правда, не помню ничего, не помню Вас и не понимаю, как мои отношения с семьей могли дойти до того, что я вижу в данный момент! - Неблагодарный, трусливый и лживый щенок! Я отшатываюсь, потому что на секунду мне кажется, что он ударит меня, а в моей жизни за последнее время и так слишком много побоев. Но он лишь поворачивается к двери, бросая мне через плечо: - Лучше бы умер ты, а не твоя сестра! Уж она бы слушала меня, когда я говорю! И он оставляет меня на пороге моего кабинета, словно выброшенного кораблекрушением на берег – задыхающегося от незаслуженной обиды и гнева. И все это – только потому, что я не был послушной марионеткой?! Что же не так с моей жизнью, если я довел до подобного свои отношения с семьей своей непокорностью, и превратился в чудовище, ни в чем не возражая Александру?! Я не сразу понимаю, когда из своей комнаты выходит Филипп, мягко толкая меня в грудь и заставляя снова сделать шаг в кабинет. И когда он обнимает меня, во мне словно что-то ломается – я не знаю, как мне жить, без памяти, без понимания кто я есть. Меня пугает все, что происходит, меня пугает то, что я постоянно напряжен, натянут, словно струна, и я боюсь, что эта струна порвется – только я не знаю, что станет последней каплей. И единственный, кто знает обо мне правду, единственный, кто принимает меня, единственный, с кем я могу и должен быть честен – это Филипп. Поэтому я опять позволяю себе эту слабость – спрятаться в его руках и пережидать, пока выровняется дыхание, и можно будет не кусать себе губы, стараясь то ли не захлебнуться воздухом, то ли не заплакать, то ли не разбить что-нибудь. Наконец, я могу глубоко вздохнуть, выпрямляясь и отстраняясь от Филиппа. Боже, если он уйдет, что делать мне? Он кажется мне ближе всех, кого я знаю… Мне приходит в голову мысль, что если он и правда уйдет, я окончу свои дни либо запертый в госпитале в палате для безумных, либо с дыркой от пули во лбу. Но это не означает, что я не буду пытаться помочь ему. Филипп садится рядом, и я читаю в его взгляде искреннее сочувствие. - Если ты не против, я бы хотел сказать, что твой отец – редкостный мудак. «Мудак»?.. Хм… Впрочем, уверен, что Филипп просто ругается, исходя из его выражения лица и тона. - Не уверен, что понял тебя правильно, но да, мой отец, кажется, весьма жесткий человек. Я вздыхаю про себя. Как объяснить Филиппу то, что эта отвратительная сцена на самом деле только подтвердила мои подозрения о природе моих отношений с отцом? Он, конечно, не оставит меня без содержания – это было бы неприлично, но вместе с тем считает себя в праве относиться ко мне подобным образом. Я вздыхаю. Было еще кое-что… Меня раздирает обида за то, что яркие сцены воспоминаний, что вставали у меня перед глазами, когда я был в замке, показывали мне видения, наполненные болью, моим собственным безумием и ужасом… А вспомнить лицо своей сестры я не в состоянии… Хоть ее имя и заставляет нежное тепло разлиться в груди… Видимо, сестру я любил. - У меня, оказывается, была сестра… Мы были с ней очень близки. И… Она умерла за день до того, как я отплыл в Алжир, - каким же эгоистичным я был? Чем больше я узнаю о себе, тем больше эти знания ужасают меня. Даже до Алжира… я был эгоистичным и слабым человеком…– Меня не было рядом. Я даже не попрощался с ней… И, кажется, отец очень зол на меня за то, какую именно профессию я выбрал. Филипп удивленно хмыкает. - И это – причина вашей ссоры? Мы опять не понимаем друг друга. Для меня злость отца вполне понятна, хоть и крайне неприятна, для него же – кажется чем-то мелким и глупым, видимо. - Дикое время. Я выбрал то, что хотел выбрать. У нас редко родители влияют на выбор детей, когда дело касается учебы. И чем же он недоволен? Ты – ученый, а это всегда было престижно, насколько я помню. Опираюсь на сплетенные пальцы, изучая лицо Филиппа. Он искренне не понимает, в чем проблема. И этим он поражает меня, не понимая логичных и правильных вещей. Было бы пристойно и прилично уступить воле отца. Я настолько любил историю, что решил избрать свой путь? - Я не хотел заниматься семейным делом, - Историк, а не юрист… С отцом – судьей... Да, гнев семьи вполне понятен. – Это из-за него я в ссоре с отцом настолько, что он не хочет меня видеть. Он не поверил мне, когда я сказал, что потерял память. Мне кажется, он не поверил бы ничему, что я ему сказал. Филипп обходит мое кресло и обнимает меня, заставляя откинуться на спинку. Осторожные, теплые касания успокаивают меня, и я думаю, что Филипп отлично бы ладил с лошадями или собаками – настолько хорошо у него получается передать нужное ему чувство или настроение без слов. Я закрываю глаза, подчиняясь его ненавязчивой заботе. - Тогда забудь. Ты не сможешь изменить его. И не стоит страдать по этому поводу. Плохо, что у вас такие отношения, но не в твоей власти что-то с этим сделать. Поэтому просто оставь это. Киваю и чувствую легкий поцелуй, вызывающий у меня улыбку. Его теплота и нежность согревают мое сердце. Да, конечно, Филипп во всем прав. И мне не следует так сильно переживать из-за всего этого… - Вы долго разговаривали, скоро ужин. Наша хозяйка расстроится, если ты снова будешь плохо есть. ***** Я не жду от Филиппа приглашения этим вечером – я прохожу в его комнату и задергиваю шторы на окне. Мне это уже не кажется просто предосторожностью – мне кажется, что так мы отгораживаемся от всего окружающего мира… Мира, который не понимает Филипп, и мира, который пугает меня. И в его комнате мы словно потеряны для всего, что происходит снаружи, все становится неважным, даже немного нереальным… Именно такими слышатся стук подков лошади какого-то запоздалого прохожего… Хлопанье двери в соседнем доме… Все становится совершенно неважным, когда комната, освещенная только стоящей рядом с кроватью свечой, заперта от всего, что может нас потревожить. Стоит ли думать о том, что я совершаю ошибку? Мое сердце подсказывает мне, что я не ошибаюсь, целуя Филиппа… В полумраке мне все равно сложно разглядеть его лицо, так что можно закрыть глаза, наслаждаясь его губами. Я не знаю, не хочу задумываться, откуда в каждом движении Филиппа такая уверенность, в то время, как я словно иду по тонкому льду. Мне достаточно огня, расцветающего под кожей в тех местах, где он легко прикусывает мою шею… Моя кожа горит под его руками, и мне приходится закусывать губы, чтобы мои стоны были не слишком громкими, чтобы они не просочились за пределы этой комнаты, где мы только вдвоем… Рука Филиппа скользит по моему животу ниже, заставляя меня замереть, заставляя меня задохнуться от окатившего меня холодного ужаса. Как я мог быть настолько беспечен? Я ни в чем не могу укорить Филиппа, я ничем не показал ему, что его ожидает отказ… И в то же время, осознание, к чему ведет подобное прикосновение, заставляет меня стискивать зубы и цепенеть, словно Филипп – монстр, что ищет меня в темноте… Я не слепой… Я вижу, что Филипп желает меня… И не могу решиться на ту боль и унижение которые его желания означают… Не могу решиться на них, не сломав паническое «нет!!!» внутри себя… Филипп замирает, и я понимаю, что выдал свой страх. - Что случилось? Мотаю головой. Не его вина, что мне сложно решиться… Не его вина, что я не сказал «нет»… Не его вина, что он понял именно так мой поцелуй – у него были на то все основания… Только… Но… - Даниэль, я что-то делаю не так, скажи мне? Я не знаю. Я не знаю, что именно ты можешь сделать «не так»… Твои руки – уверенные и сильные, и ты знаешь, что делаешь.. Явно знаешь больше меня. Я… Я хотел бы верить, что это сделает тебя счастливым. И что мне будет не слишком больно. Я закрываю глаза. - Ты можешь делать то, что хочешь, я не буду сопротивляться. Я вздрагиваю, когда Филипп со стоном падает рядом, набрасывая на нас одеяло. - Знаешь, я не насильник, если ты еще не понял. Давай спать. Спокойной ночи. Я знаю… Я не понимаю, почему ты считаешь, что я принял тебя за насильника… Что бы не застонать мне приходится закусить пальцы. Сон не приходит еще долго, но мы молчим.