Допрос

Виталий Иванович Радостин Москва. Июль 1943 год. Про то, что произошло ночью во время допроса задержанного шпиона и диверсанта Большакова, можно было бы говорить часами. Проблема в том, что не с кем. Майор Грачёв после допроса попросил его не беспокоить и углубился в какие-то свои записи. Перевернувший всё с ног на голову Кузнецов ушёл от нас, когда почти рассвело. После его визита у меня было дикое желание расспросить Грачёва, каким ему показался Кузнецов, когда прибыл к ним в партизанский отряд? Для чего мне это было надо? Потому что кое-какие разговоры в стенах наркомата я слышал, поскольку работать здесь начал с весны сорок второго (меня определили в НКГБ ещё до окончания вуза, поэтому и на фронт не отпустили) и про бывшего наркома я достаточно узнал «по секрету» от коллег и теперь почти не смущался сальных шуток. Но чего мне это стоило, один Бог ведает. Что касаемо бывшего владельца кабинета, где теперь расположились мы с Грачёвым, то пару раз старожил, переживших две чистки штата на предмет врагов народа, рассказали мне пару-тройку баек о том, что из себя представлял капитан госбезопасности Старков Юрий Данилович, а так же его протеже лейтенант Кузнецов. Одни говорили, что Старков был любимцем Ежова (а может и любовником (гадость какая!)), другие, наоборот, что он специально завладел вниманием Ежова, чтобы потом переметнуться к Берии с полным компроматом. (Видимо письма начальника Ивановского управления НКВД было мало, если следовать их логике.) А вот за что его под трибунал отправили — тут мнения вообще расползались в разные стороны. Все сходились только в одном — арестовали его после того злополучного собрания, на котором Старков, наплевав на субординацию, высказал всё, что думал. И вот именно этот случай и склонял меня к мысли, что если и переметнулся Старков к новому наркому, то явно не просто так, иначе бы молчал. Хотелось вдруг узнать, как он выглядит. Первоначально мой порыв охладился тем, что дело Старкова всё ещё было в Сухановской тюрьме. Ну, в самом деле, не ехать же было за пределы Москвы в особорежимную тюрьму, чтобы только посмотреть на фотографию Старкова в деле? Угу! Так меня там и ждали! Личное дело в отделе кадров? И что я там скажу? Дело наверняка в архиве. Общие фотографии? И тут дилемма. На тех, где он мог быть рядом с Ежовым, давно покоились в недрах архива, ибо незачем разглядывать врагов народа, а других как-то не попадалось. А потом стало не до этого. Несмотря на то, что гитлеровские орды были отброшены от Москвы, всякого рода скрытых агентов врага, забрасываемых диверсантов, да и просто вредителей было предостаточно. Нити порой тянулись то в блокадный Ленинград, где некоторые наживались на голодающих и выменивали редкие ценности на хлеб, то в солнечный Баку, где проживало много эвакуированных, то в оккупированные города западных областей страны. В общем, дел было полно! Не только милиция, но и мы ночами не спали. Тут уж как-то не до какого-то там Старкова. Когда меня направили под руководство прибывшего со Смоленщины майора Грачёва, чтобы вести дело о диверсанте, сбежавшем из здания военной прокуратуры, то я сразу почувствовал себя несмышленым дитём. Мне постоянно хотелось что-то доказать умудрённому опытом Грачёву, который не только огонь и воду прошёл как сотрудник НКВД, но и командовал партизанами до тяжёлого ранения. В итоге моя горячность и дурная привычка не анализировать полученную информацию, постоянно оборачивалась против меня. Сколько я нравоучений от майора получил, не счесть! Хорошо ещё по крупному напортачить не успел, когда мы всё-таки схватили Большакова. Первый допрос задержанного прошёл не так, как я ожидал. Ещё бы! К нам в кабинет буквально вломился капитан СМЕРШ Кузнецов Валерий Геннадьевич. О, хоть одного увижу из тех, про кого мне рассказывали! Облик Кузнецова вполне можно было назвать цыганским, если б черты его лица позволяли. А так он был схож с этаким лихим казаком времён Первой мировой и гражданских войн. Честное слово, к концу допроса мне хотелось наорать на Кузнецова благим матом. Мало того, что он влез куда не просят, так ещё и задержанного Большакова до истерики довёл. Себя я виноватым почему-то не считал. Если б Кузнецов не полез со своей инициативой, то и палец бы я не порезал от злости. Мало того, Грачёв вдруг смущённо заявил, что верит Большакову насчёт того, что он не мог ранить начальника продсклада. Пришлось с утра ехать к Попову. Капитан Попов охотно отвечал на мои вопросы. Он не помнит, кто его ударил финкой: Большаков, Захаров? Кажется, он говорил, что Большаков, но это, значит, не так. Его ударил тот, другой, который убит. А что он перепутал фамилии, ничего странного нет. Ведь видел-то он их обоих чуть ли не один раз, да еще при таких обстоятельствах. Где уж тут разобраться, кто Большаков, а кто Захаров. Как было условлено с Грачёвым, о том, что Большаков задержан, я Попову не сказал, хотя и не понимал всей этой конспирации. Из продсклада я заехал на квартиру Аристарховых. Там все было тихо, спокойно; ничего, что заслуживало бы внимания, не произошло. Таня, судя по всему, вполне успокоилась и встретила меня радостно, как доброго знакомого. С оперативными работниками, которые дежурили на квартире, она уже успела подружиться и даже немного кокетничала. Мне оставалось только мысленно покачать головой. За время, пока оперативные работники были на квартире, никто не заходил, не появлялся. Правда, несколько раз звонили с работы Петра Андреевича. Так, во всяком случае, говорили звонившие. Таня всем отвечала, что профессора нет, уехал и она не знает, когда он вернется. В общем, как мы и условились. А Таня продолжала щебетать о том, что звонила какая-то Баранова. А, Полина Евстигнеевна Баранова. Спрашивала Еву Евгеньевну. Настойчиво пыталась узнать, когда она будет. Больше тетушкой никто не интересовался, хотя вообще-то ей постоянно звонила Раиса Максимовна Зайцева, но последние дни от неё ни слуху, ни духу. Я слушал болтовню Тани не очень внимательно и, воспользовавшись первым же подходящим предлогом, поспешил с ней распрощаться. Однако Константин Павлович отнёсся к рассказанному Таней куда серьезнее, чем я. (Опять я умудряюсь пропускать мимо ушей нужную информацию!) — Зайцева? — говорил он. — Зайцева? Значит, Зайцева не звонила, хотя, как правило, звонит ежедневно? В чем же дело? Причин может быть много, но не исключена и такая: Зайцева ЗНАЕТ, что Еву Евгеньевну дома она не застанет. Поэтому и не звонит. А раз она это знает, то… Грачёв долго ходил по комнате, от стола к двери и снова к столу, молча потирая бритую голову. Я сидел в кресле и задумчиво изучал паркетный узор на полу. — Как по-твоему, — он внезапно остановился, — Тане можно верить? Не подведет? — Тане? — удивился я. — Татьяна произвела на меня хорошее впечатление. Она человек честный, порядочный, комсомолка. А во время опознания как держалась? Молодцом! Ну, а если я и ошибаюсь, если что и не так, так чем она может нас подвести? Сказать что-нибудь не то по телефону, так там же наши люди, не позволят. Майор улыбнулся: — Таня — комсомолка, ты прав, и я намерен поставить перед ней задачу посерьезнее, чем отвечать на телефонные звонки. Самостоятельную задачу. — Тане? Самостоятельную задачу? Ничего не понимаю! Вот зачем, а? Таня, да, девочка ответственная, но актриса никудышная. Это даже я вижу. Чего майор от неё хочет? — Сейчас поймешь. — Майор с минуту помедлил. — Что скажешь, если нам послать Таню… — К Зайцевой? — с ходу спросил я. (А кому ж ещё?) — Именно. К Зайцевой. К Раисе Максимовне. Как думаешь, справится? — Право, не знаю, — пожимаю я плечами. — Дело трудное, тонкое. Разве если послать ее не одну, а с кем-нибудь из наших? Я, например, охотно взялся бы… Вот не следует понимающе хмыкать, что, мол, девушка понравилась. Татьяна симпатичная, но не в моём вкусе. Я боялся исключительно за то, что Зайцева могла заподозрить что-нибудь. Учует фальшь у девушки в голосе и пиши — пропало. — Вот этого как раз делать и не следует, — возразил Грачёв. — Идти ей с тобой или с кем-либо другим нельзя. Сделай мы так, и все пропало. Зайцева или кто там окажется, сразу сообразит, что неспроста Таня туда явилась, и притом с таинственным незнакомцем. — А если с девушкой? — не унимался я. — С кем-нибудь из наших сотрудниц? — Тоже не подходит. Судя по тому, что нам известно, Зайцева знает всех подруг Тани, а тут — новый человек. Кто? С какой стати? Зачем? Главное, зачем? В такие дела, как история, случившаяся у Аристарховых, посторонних не посвящают. Нет, если Таню посылать, так только одну. Без сопровождающих. Вот упёртый, а?! Неужели не видит, что у девушки всё на лице читается без лишних разговоров. — Право, не знаю. Мы Таню все-таки мало знаем, — тяну я время. — Что ни говорите, а риск велик. — Риск? — возразил Грачёв. — Риск, конечно, есть. Только в нашем деле без риска нельзя, особенно если риск разумный, оправданный. Такая уж наша профессия. А Таня? Почему же ей не доверять? И уж кому-кому, а тебе надо бы защищать вашего брата, представителей комсомола, а ты… — В общем-то, я не против. Попробуем, — я вынужден был согласиться, понимая, что майор упёрся. С одобрения комиссара мы с Грачёвым отправились на квартиру профессора. Сначала Таня испугалась: ей разыгрывать какую-то роль, идти к Зайцевым якобы в поисках профессорской четы? Но, выслушав наши доводы, Таня увлеклась, ей уже хотелось поскорее побывать у Зайцевых, выяснить, что там и как. Я и сам не поверил, когда у Тани и вправду всё получилось. Либо она действительно подошла к заданию с полной ответственностью, либо, разрыдавшись от напряжения у давней подруги тётки, и впрямь не вызвала подозрений. Оказывается, профессор с женой, когда сбежали у нас из-под носа, пошли именно к Зайцевой и та, надо сказать, сглупила, когда перестала звонить домой Аристарховым, тем самым дав против себя лишний козырь. Проблему с карточками профессора и его жены, которые они впопыхах дома оставили, мы так пока и не решили (майор упорно от неё отмахивался, а ведь именно они были поводом для Тани «пойти» к Зайцевой), но Грачёв, после того, как выслушал Таню, засобирался обратно в наркомат. Ну и как быть с карточки, скажите мне на милость? — Ладно, — Грачёв поднялся и протянул Тане руку. — Давайте лапку. Вы сделали большое и нужное дело, держались молодцом, как и подобает комсомолке. Спасибо вам превеликое. — А как же дальше? — жалобно спросила Таня. — Что будет дальше? И потом, я же должна заявить в свою организацию или в райком… Все рассказать. Как вы считаете? Вот дались ей эти походы по райкомам комсомола! Так и норовит пойти и донести. Где ж ты раньше была, девочка? — В райком? Нет, в райком сообщать пока ничего не надо. И в организацию тоже. - Майор терпелив, когда очень надо. - Да и что, собственно говоря, вы можете сейчас сообщить? Что дядя и тетя ушли из дома? А какое до этого дело комсомольской организации? Нет, Таня, пока уж положитесь на нас и ничего никуда не сообщайте. Таня тяжело вздохнула: — Хорошо, я никуда не пойду. Но что же всё-таки будет дальше? Мне-то что делать? — Первое: не волноваться. Можете мне поверить — все образуется. И дядя с тётей объявятся. Рано или поздно, но объявятся. Главное сейчас — выдержка. Вы уж подежурьте у телефона, очень это сейчас важно. И товарищей наших пока придется у вас подержать. — Ладно, — кивнула Таня. — Я все сделаю, как вы говорите. Как только мы с Грачёвым очутились на улице, я, сгорая от нетерпения, схватил Константина Павловича за руку и, не пытаясь скрыть волнение, сдавленным голосом зашептал: — Константин Павлович, а Константин Павлович! Раечку надо брать. Зайцеву. Немедля брать. И — допрашивать. Знает она, где Аристарховы. Убей меня бог, знает! Да когда я ж научусь выдержке?! — Не пори горячки. — Грачёв высвободил руку. — Брать Зайцеву нет оснований. Да и к чему? Никакой уверенности в том, что она знает местонахождение Аристарховых, у нас нет. А если и знает, да не скажет? Тогда что? «Допрашивать»! Ишь ты, какой быстрый! «Допрашивать»! — Константин Павлович сердито фыркнул. — Нельзя, брат, так. Нельзя. Зайцева — это ниточка, очень тонкая ниточка, которая появилась и может привести к Аристарховым. Рвать такую нитку допросом не просто глупо, а преступно. Понял? Я сконфуженно опустил голову. — Нет, — продолжал майор, — с Раисы Максимовны сейчас надо глаз не спускать. Вот задача. Трудная, но разрешимая. И еще — Большаков. Про него тоже забывать не следует. Садись-ка в машину, поехали в наркомат. Ну, поехали в наркомат. Обругав себя последними словами, я сел в машину вслед за Грачёвым. Едва мы оказались на месте, как вызвали на допрос Большакова. Когда его ввели к нам в кабинет, я слегка поморщился. Надо же, как он сразу скис. Большаков сел перед нами. За минувшее время он заметно изменился: осунулся, побледнел. Глаза у него запали, а выражение их было испуганное, настороженное; он ни минуты не сидел спокойно: то и дело потирал руками колени, дергал плечами, плотно сжатые губы искажались гримасой. Константин Павлович долго, пристально всматривался в лицо Большакова. — Н-да, — прервал он наконец гнетущее молчание. — Хорош! Краше в гроб кладут. Ну, да сама себя раба бьет, коль нечисто жнет. Винить, кроме себя, некого. По ночам-то хоть как? Спали? — Н-не знаю, — промямлил Большаков. — Кажется, спал… Думал. Вот скажите мне, чего мы с ним возимся? Но я молчу, пускай товарищ майор допрашивает. — Думали? — усмехнулся Грачёв. — Что же, это хорошо. Думать — дело полезное, особенно в вашем положении. И что же вы надумали, если не секрет? — Я… я вел себя как идиот, — с горячностью заговорил Большаков и стукнул себя кулаком в грудь. — Да, да! Как идиот. Пожалуйста, не перебивайте, я все сознаю, все продумал. Вы были правы: я лгал, беспардонно лгал. Зачем? Какой смысл? Я все скажу, все. Я понимаю: я заслужил смерть. Пусть так: можете меня расстрелять… Вот истерик! Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не высказаться. — Ой, ой! Как это все просто получается, какие слова, а? Как по-твоему, Виталий Иванович, не много ли берет на себя сей молодой человек, решив все заранее, до следствия и суда? — Майор повернулся ко мне. О, вот теперь я могу и высказаться. Пожимаю плечами и как можно сдержаннее говорю: — Расстрелять! Действительно… Только ведь это, Большаков, не вам решать. На то есть суд. Трибунал. Мы приговоров не выносим. Наше дело — следствие. Разберемся в ваших грехах. Вот и рассказывайте: спокойно, по порядку. И — правду. Правду, вот что важнее всего. Правду… Вот что я несу? Большаков рассказывал путано. Нам то и дело приходилось останавливать его, уточнять сказанное. Постепенно картина прояснялась, становилась все более и более отчетливой. С первых же слов Большакова стало ясно, что он был агентом германской разведки и вместе с Захаровым был заброшен в Москву для подрывной работы. Командировочное предписание, продовольственные аттестаты — все было фальшивкой. Вернее, бланки документов были подлинными, но в эти подлинники вражеская разведка вписала то, что посчитала нужным. — Я — шпион! — истерически выкрикивал Большаков, хватаясь за голову. — Фашистский холуй. Холуй Захарова. Я… я не могу больше. Убейте меня, как падаль. Расстреляйте… Мне хотелось постучаться головой об стол. — Прекратите истерику! — сердито прикрикнул Грачёв. — И давайте без декламации: шпион, не шпион, разберемся. От вас требуются факты. Точные, конкретные факты. Выпив воды, Большаков несколько пришел в себя и стал рассказывать более вразумительно. Кузнецов Внутренняя тюрьма наркомата госбезопасности. Июль 1943 год. Стою я посреди отдельной камеры тюремного лазарета, куда закрыли Большакова, стою и понимаю, что он может меня знать. Когда мы приезжали на квартиру профессора Аристархова, пару раз я замечал, как его домочадцы и гости, если они случайно оказывались в момент появлении Берии, старались спрятаться. Зная, что у профессора из родни лишь племянница, постоянно живущая с ними, можно было догадаться, что остальные — это гости. А теперь, как выяснилось, Большаков был вхож в семью, я хотел узнать, бывал ли он в доме профессора, когда туда приезжал нарком? Если да, то мне теперь понятен его ужас при виде меня. Когда я зашёл, Большаков медленно сел, опираясь на руки. Я подошёл к нему вплотную, схватил за грудки и рывком поднял на ноги. Глядя в его посеревшие от страха глаза и слушая, как бешено стучит его сердце, вкрадчиво спросил: — Ты же узнал меня, не так ли? Он лишь сглотнул. — Узнал или нет? — шиплю я. — Узнал, — прошептал Большаков, вцепляясь в мои руки. — Это же ты прятался по дальним углам у профессора, когда приезжал товарищ нарком? Кивок и бешеный стук сердца. Надо отпускать, иначе у него сердце зайдётся. Разжимаю руки и Большаков шарахается от меня к стене. Видок у него тот ещё! Порванный мною ворот гимнастёрки болтался, как лисий хвост, сама же гимнастёрка была в каких-то тёмных пятнах, а сквозь разорванную ткань были видны многочисленные зажившие раны, которым на глаз было месяца три-четыре. Заметив, куда я смотрю, он постарался прикрыть их. Этот беззащитный жест вдруг прорвал во мне последнюю плотину нравственности, глаза заволокло туманом и очнулся только тогда, когда сорванный голос Большакова тихо, но отчаянно прошептал: — Я не Николай! Вокруг разлилась такая тишина, что уши заложило. Я помотал головой и увидел, что мои руки мёртвой хваткой прижали Большакова к стене, по его подбородку течёт кровь, а из глаз — слёзы. Чтобы скрыть своё пылающее от стыда лицо, утыкаюсь в плечо Большакова и крепко прижимаю его к себе. Его сердце колотиться в груди, как заполошенное. Не знаю, сколько времени это продолжалось, но потом я оттолкнул от себя Большакова в сторону нар, а сам треснул кулаком по стене. Чем я теперь отличаюсь от того же Юрки, который в сороковом году снасильничал над беспомощным Ежовым? И это тоже было в лазарете. Бл…ть! Кидаю взгляд на дрожащего, свернувшегося комочком на нарах, Большакова. Схватив одеяло, силой укутываю его. Пока укутывал, он пытается вырваться, но сил не хватает и он смиряется, затихнув, лишь изредка шмыгая носом. Буркнув: «Как Юрка!», — я заходил по камере туда-сюда, то потирая лицо ладонями, то проводя пятернёй по волосам на голове. Когда дрожь унялась, плюхнулся рядом с Большаковым на нары и мрачно сказал: — Прости, ты тут не причём. Взгляд, который на меня метнул задержанный, мог бы меня убить будь это нож. Я прекрасно знаю, что он хочет сказать, но как объяснить чужому человеку, почему я так поступил? Парень и так на взводе и я ещё тут со своими заморочками. Вот не прогони меня сегодня Николай — ничего бы этого не было. — Молчи! Я знаю, что ты сейчас хочешь сказать, — не выдерживаю я. — Знаете? — он с трудом разлепил окровавленные губы. — Да откуда вам знать? Знаю, парень, знаю. Сам не испытывал — Бог миловал, но видел и слышал достаточно. Налив в кружку воды, я залпом осушил её. Сам от себя не ожидая такого, привлёк парня к себе, уткнулся ему в макушку и снова прошептал: — Ты не причём. — А кто причём? И кто такие Николай и Юрий? А парень стал наглеть. С другой стороны, это была просто попытка прикрыть начинающуюся истерику. Послать бы его, но очень хотелось выговориться. — Тайну сможешь сохранить? — С вами не сохранишь, — бурчит Большаков куда-то в район моей ключицы. Беру его лицо в свои ладони и приподнимаю. С удивлением вижу, что страх в глазах пропал, там лишь обречённость. Каюсь, опять не удержался и осторожно, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие, коснулся губами его лба. Чувствую, что Большакову не нравится, но он терпит. Откинувшись на стену камеры и продолжая прижимать к себе укутанного в одеяло Большакова, я тихим голосом начал рассказывать. Сухановская тюрьма. Лазарет. Последняя декада декабря 1939 года. Дёрнула Старкова нечистая навестить в лазарете арестанта Ежова. Меня он с собой не взял и пришлось вышагивать в коридоре. Сколько я тогда ждал за дверью в тюремный лазарет? Час? Два? Не помню. Помню лишь то, что постоянно пытался прислушиваться к тому, что творилось за этой дверью. Нехорошие предчувствия непоправимого стали закрадываться в мою голову тогда, когда из-за двери едва слышно прозвучало: — Не хочу!.. Не хочу так больше. Я насторожился. Очень не хотелось в это верить, но я понимал, что так жалобно умолять мог только Ежов. Никогда не прощу себе того, что не сразу открыл дверь. Чего ждал-то, дубина?! Когда же, наконец, я решился ворваться, то понял — опоздал. Всё страшное уже свершилось. Прикрыв за собой тяжёлую дверь от любопытного охранника, я с ужасом смотрел на то, что предстало перед моими глазами. На развороченной грязной постели неподвижно сидел Юра. Ежов, с привязанными в спинке руками, лежал рядом и совершенно пустым взглядом смотрел куда-то мимо меня. — Что вы наделали? — прошептал я, не зная кому вообще я задаю вопрос: Юре или Ежову. Юрий Данилович встал и механически поправил на себе одежду. Несмотря на скованные руки, Ежов попытался отползти к стене и сжаться в комочек. Я с трудом подавил приступ тошноты, увидев окровавленные простыни и красный след, что тянулся за Ежовым. Понятно, после того насилия, что над ним учинили ранее, внутренние раны ещё не зажили (хоть мне Старков и не рассказывал, но другим-то рты не заткнёшь), а тут и Юрка не сдержался. С другой стороны, как этот заморыш умудряется рождать в сердцах людей такую бурю чувств, словно выворачивая их, заставляя показывать самые тайные и грязные желания?! В данной ситуации мне в первую очередь хотелось пожалеть Юрку, но никак не Ежова. Сам виноват, недомерок чёртов! Ругаюсь про себя, так как умом понимаю, что всё неправильно и сочувствовать надо именно Ежову, но не получается, хоть тресни. Так, а что это Старков делать собирается? Только не это! Опять лезет к Ежову. Да что ж это такое? Я пытаюсь его остановить, но Юрка каким-то неуловимым движением выворачивается из моих рук и вновь приближается к бывшему наркому. Того уже трясти начинает. — Не трогай меня! Уходи, — шепчет Ежов, пряча в грязных бинтах так и не развязанных рук своё лицо. Куда там! Старков молча шарит рукой под телом Ежова, а потом тупо смотрит на свою окровавленную ладонь. Густой, тошнотворный запах крови даже мне щекочет ноздри. И тут Юрка кричит! Кричит так, словно его черти на сковородках поджаривают. Мне с трудом удалось удержать его в пределах этой камеры, потому что Юрка хотел угробить не кого-нибудь, а самого Берию. Только этого мне не хватало! Умом понимаю, что поздно — кому надо, те услышали. Пока моя задача — не пустить Юрку дальше этой двери, к которой он так рвётся. Внезапно Юрка успокаивается сам, я даже удивился, когда он обмяк в моих руках, и оседает на пол. Я вздохнул и попытался теперь достать у себя в карманах таблетки, без которых сам сейчас не мог обойтись. Успокаивающее и снотворное в одном флаконе. Рассыпав несколько таблеток по полу, я всё-таки сумел набрать горсть и буквально силой запихнул их в Ежова. Вода тоже нашлась. Тот попытался отбиться, да куда ему. Через некоторое время он закрыл глаза и стал дышать ровнее. Развязав ему руки, я без сил опустился рядом с ним на кровать, не обращая внимания на кровавые пятна. Посидев минут пять, попытался растормошить Старкова. — Юрий Данилович, с вами всё в порядке? Старков не отвечал, только молча смотрел мимо меня на кровать, где лежал вновь укрытый одеялом Ежов. Я проследил за моим взглядом и пробормотал: — Я дал ему снотворное. Может, поспит. А мне в ответ опять тишина. — Ему больно. Он спать не может. Ну и кто меня за язык тянул, спрашивается? Юра тут же попытался встать с пола, на котором сидел. — Что со мной было? — недовольно спросил он. Опускаю глаза. — Ну?! Не молчи! — Нервный срыв. Вы кричали, что убьёте этого гада. — А у этого гада имя есть? Молчу в отчет, боясь сказать правду — Да что ж я из тебя слова-то словно клещами тяну? — в сердцах воскликнул он и окончательно поднялся на ноги. — Это Берия, — еле слышно ответил я и посмотрел на него. Фу-ух! Сказал. — Сильно орал? — уточнил он, видимо соображая сколько осталось времени на свободе. Зло про себя усмехаюсь. Наверняка доброхоты-то уже доложили Лаврентию Павловичу, что один из его сотрудников с катушек слетел и грозиться его грохнуть. — Громко, — киваю головой. Старков треплет меня по плечу. — Бог не выдаст, свинья не съест. Не удержался и высказался, бросая взгляд на спящего Ежова: — Это он виноват. Меня хватают за грудки и рявкают в лицо: — Не смей так говорить про него, слышишь? — Это ещё почему? — сержусь я. — Посмотрите до чего вы дошли? Не стоит этот недомерок вашей жизни! Тут уж Старков не удержался и заехал мне по лицу, от неожиданности я падаю. — Заткнись! — шипит он. В этот момент дверь в тюремный лазарет распахнулась и появился старший конвоя. Старков поправил гимнастёрку, застегнул ворот и выжидающе посмотрел на него. — Вы арестованы, гражданин Старков, — сухо сказал главный конвоя. — Пройдёмте. Юрий, бросив последний взгляд на спящего Ежова, вышел. Надеюсь у меня хватит сил, не прибить его, потому что едва за Старковым и конвойными закрылась дверь, я не стал сдерживаться. Чуть ли не с кулаками накинулся на спящего Ежова. Но, разумеется, без толку. Он спал. Я с досады сплюнул и направился к двери. Едва взявшись за ручку, я услышал позади себя тихий-тихий голос: — Это он тебе сказал, что я им воспользовался той ночью? Та ночь — это буквально за месяц, когда Ежов стал совмещать две должности: наркома внутренних дел и водного транспорта. Каюсь, что веду себя сейчас, как ревнивая сволочь, но я уверен, что все беды Старкова начались именно с той зимней ночи, когда он должен был только подписать бумаги у тогда ещё наркома внутренних дел Ежова и вернуться обратно. Но Юра пропал на всю ночь. Я уж подумал самое худшее, зная, как всю последнюю неделю работал Старков. Мог случайно сорваться на Ежова и навеки сгинуть в лагерях. А может, что похуже. Все знали о пристрастии наркома к мужчинам. Вслух не говорилось, но это имелось в виду. И когда наутро мрачный Старков нарисовался в наркомате, я не удержался и спросил, где же он был. — Твоё какое дело? — буркнул он, пытаясь рассортировать бумаги, которые принёс с собой. — Вы пропали.., — начал я. — И что? Куда я могу пропасть? Я пожал плечами, всем своим видом намекая на Сухановку. Юра видимо понял ход моих мыслей и постучал пальцем по лбу. Но мне не нравился его внешний вид: дерганый, с мешками под глазами, руки дрожат. Я застыл и медленно повернулся. Ежов даже не лежал, полусидел на кровати. Вот скажите мне, как с такими рваными ранами можно сесть? — Вы же спали! — возмущаюсь. — Ты про таблетки, которыми меня напичкал? — уточнил Ежов и сам же ответил. — Они не действуют. — Разумеется, после наркотиков-то, — подколол я, смущённый тем, что Ежов всё слышал. Хотя меня больше волновало другое — неужели я ошибся и это Юрка изнасиловал Ежова? Да нет, быть этого не может! Где Старков, а где Ежов на тот момент. — Не веришь, что Старков мог такое сделать? — слегка улыбнулся Ежов, ранки на губах треснули и закровавились. Ежов облизал губы. Бесполезно, кровь продолжала бежать. А я вдруг поймал себя на мысли, что не могу отвести взгляда от этих губ. От кончика языка, которым Ежов то и дело слизывал кровь. Поймав мой взгляд, Ежов как-то обречённо сказал: — И ты туда же. — Куда? — не сразу понял я. Ответом мне был ну очень выразительный взгляд. Я почувствовал, что краснею. — Я… Вы не так поняли… — Да всё я так понял, — фыркнул Ежов. — Мне сейчас ноги раздвинуть или подождешь, когда раны заживут? Я вспыхнул. Издевается, что ли?! — Вам последние мозги отбили или ещё остались? — грубо спросил я, стараясь унять дрожь в теле. — Все отбили, ты прав, — и, заметив видимо мой мрачный взгляд, спокойно добавил. — Ты хочешь, чтобы я его вытащил? — Я-то хочу, вы не согласитесь. — Смотря, что мне за это предложат. Я мрачно смотрю на Ежова. Предложат… Понятно, что могут предложить. Не согласиться же, это ясно! — Ты иди, товарищ Кузнецов. Не мешай мне думать. Вспыхнув от такой наглости, я с силой захлопнул дверь (насколько возможность позволяла) и, тяжело дыша, встал посреди коридора. Оглянувшись ещё раз на дверь камеры Ежова, я тяжело вздохнул. Врёт он всё, не поможет. Внутренняя тюрьма наркомата госбезопасности. Июль 1943 год. Надо отдать должное, Борис Большаков слушал внимательно и не перебивал. Даже не возмущался содомским грехом (вращался в артистических кругах, что поделать). Когда я закончил, он вдруг спросил: — А вдруг он жив? Война же. Мало ли чего случается. — Кто жив? — не понимаю я. — Старков ваш, вот кто. — Не в этом случае. Кстати, а зачем я вообще напросился пропустить меня к Большакову? А-а, есть у меня одна идея, но мне нужен помощник. Правда, из Большакова он аховый, но что есть, то есть. Главное сейчас, чтобы он согласился. С другой стороны, куда ему деваться? — Я распоряжусь, чтоб тебе успокоительное дали, — говорю я, поднимаясь и поправляя свой ремень. — Валерьянку что ли? — ворчит он. — Не надо. Надо же! Мы ещё и кочевряжимся. Усмехаюсь: — Хорошо. Тогда крепкий чай и у меня к тебе предложение. — Да не надо мне чай, — отмахивается он, посильнее укутываясь в одеяло. — Надо. Разговор долгий будет. Чай нам принесли через десять минут, даже сахар нашёлся.