Together

- Пожарник, Галлагер? Че, блять, серьезно? Рыжий вздергивает бровь насмешливо. Будто издевается, сука. Конопатая рожа как дешевая резиновая маска из супермаркета на углу. Ему похуй, наверное. Или это колеса, которые он жрет ежедневно горстями, чтобы башню окончательно не снесло. Вот только Мику от этого ни хуя не легче. У Мика легкие жжет, будто он вместо воздуха вдыхает пары концентрированной кислоты. А еще под ребрами ноет так противно, что хочется расцарапать грудную клетку ногтями. - Еб твою мать, Йен, может соизволишь распахнуть свой ебальник и вякнуть хоть что-нибудь? "Нет никакого пожарника, Микки, это все ебаный пиздеж. Я же тебя люблю, Микки. Всегда любил", - Галлагер никогда не скажет ничего подобного. Не теперь. Микки облизывает губы, раскатывает по ним скопившуюся под языком горечь. - Мы расстались. Все кончено, Мик. И пожимает плечами, будто ему и правда насрать. Насрать. Все равно. Похуй. Йен, блять. - Тебя не должно волновать, кого я трахаю. Не должно. Волнует. Пиздец как волнует. До кровавых рубцов на руках и оранжевых всполохов перед глазами. Ты у меня на сердце вырезан, Йен. Правда, пиздец? А раньше я думал, что и сердца-то нет никакого, так - кусок сырого кровавого мяса. - Светлана говорит, ты влюбился. Голос чужой какой-то и глухой, будто из-под воды раздается. Давай, Микки Милкович, разревись еще здесь, как тупая сопливая баба. Пусть рыжий говнюк над тобой посмеется. Снова. - Любовь? Йен смотрит как-то странно, и глаза в тусклом свете одинокой лампочки кажутся стеклянно-пустыми. По губам змеится тонкая улыбка - будто рот судорогой свело. А Мик уже и не знает, чего хочется больше - ебашить по ним кулакам, расхерачить в кровавое месиво. Или обхватить губами, как раньше. Нахуй ты влез в мою жизнь, Галлагер? Растекся по венам отравой. - Разве сломанная вещь может чувствовать? Никакой любви, Мик. И нет, мы не ходим в парк на пикник, и он не дарил мне псину в свитере. Он говорит "мы", а у Микки живот скручивает спазмами. Раньше я был второй частью этого "мы", Йен. - Мы могли бы попробовать... попытаться. Сука, он правда сказал это? И голос такой жалкий, что блевать тянет. - Что попробовать? Ходить на свидания? Зажить дружной гейской семьей? Брать Евгения на уикенды? Устроиться на работу в офис? Самому не смешно? Фыркает в кулак и, кажется, пытается засмеяться, но это больше похоже на всхлип, и... Черт, он пахнет слезами, сигаретами и какой-то равнодушной болью. У Микки крышу рвет, сносит до основания, и он обхватывает его шею рукой и тянет на себя, кончиками пальцев касаясь кромки волос. - Микки. Не надо. - Йен. Обхватывает ладонь ледяными пальцами и убирает от себя. Отталкивает почти. Настойчиво, жестко. А Мику будто сотни иголок под кожу впиваются. - Йен. Он уходит вдоль коридора и насвистывает что-то сквозь зубы, засунув руки в карманы. Микки не видит, что они сжаты в кулаки так, что пальцы побелели. У Микки в голове будто петарды взрываются. Все кончено? Хуй тебе, рыжая морда. Вместе и навсегда. Или как там говорят? Галлагер проходит мимо затянутого кривыми жалюзи окна, и косые лучи заходящего солнца вспыхивают огнем в его волосах. Его волосы и есть - солнце. Огонь, сжигающий заживо, оставляющий после себя пепел и прах. Тлен. Пожарник, Галлагер? Ни хуя подобного. Мик опускает руку в карман и гладит гладкий, прохладный ствол пистолета. Ласково, будто руку любовника.