Together

— Хули приперся, Галлагер? Не интересует. Микки затягивается глубоко, обжигая горло и легкие дымом. У него щетина на лице, как наждак, и гноящиеся язвы где-то в самой грудине. От него несет порохом, алкоголем и похуизмом. А ствол, зажатый в ладони, намекает недвусмысленно: "Лучше нахуй вали". А рыжий все пялится куда-то мимо и даже бровью не ведет. Курит уже вторую, будто выжидает, сука, чего-то. — Пулю тебе что ли пустить между глаз? А то бледный, блядь, как покойник. Микки усаживается поудобнее, чувствуя, как заинтересованно в штанах дергается член. Этого, блядь, еще не хватало. Пришлепал рыжик холеный. Он и правда чистенький весь, ухоженный - домашний мальчик, епта, мелкой трясущейся ушастой псины в свитере для коллекции не хватает. Такой, сука, красивый, что руки чешутся расхерачить в кровавые сопли. Или с ноги... — Ты нарываешься щас. Просто пиздец как нарываешься, рыжий. Сечешь? Йен вздыхает, щелчком отшвыривает окурок, а потом чуть поворачивает голову и смотрит долго, пристально, выскребая из горла все заготовленные фразы, оскорбления, доебки. Просто, блядь, смотрит, а будто скальп снимает или в комбайн кухонный пихает по кусочку - палец за пальцем. Хуяк-с, хуяк-с, хуяк-с... — Хуй с тобой, золотая рыбка. Живи. И опускает руку, забыв, что и с предохранителя-то не снимал. — Я вот все думаю, Галлагер, а ты точно не пришелец? Свалился откуда-то с неба, загипнотизировал, воли лишил... Как в тех дебильных фильмах, что Мэнди любит смотреть. Бля, а это бы все объясняло... Сплевывает остаток наполовину скуренного фильтра (и не заметил даже, пиздец), вкуса вообще не чувствует, щелкает пальцами, разминается типа. Ебаный в рот, а вдруг и правда пришелец? — Язык откусил что ли, когда пидору своему отсасывал? Так хули приперся? Пиздец, поговорили. Я сваливаю, а ты и дальше пырься, блять, лягушонком. Бешенство такое, будто, сука, в вены проволоку колючую запихали, и теперь та дерет изнутри снова и снова. Ночью и днем. Смачный плевок прямо под ноги рыжему. Прямо, блять, к красивеньким новым кроссовкам. Белым, сука, как унитаз в ресторане. — Не надо, - выдыхает уже в спину, в задымленные клочки сероватого чикагского тумана. Голос ломкий и ржавый, ввинчивается под кожу, крошит кости, ебашит с размаха пощечиной по лицу. — Останься, не уходи. Ладно? Микки. Блять. Это пиздец, я без тебя совсем не могу. Задыхается, как после марафона, а Мик засмеялся бы, заржал, откидывая голову и подставляя лицо тем самым чудикам с крыльями - пусть помочатся прямо с небес, хули нет? Металл в ладони такой холодный, что обжигает. — Я накосячил, я охуеть виноват, Микки... Что мне сделать? "Сотри все эти блядские годы, отмотай, блядь, назад, машину времени изобрети. Не уходи. Сука, не предавай", - не произносит, даже не думает Милкович, пинками загоняя все эти ванильные сопли куда-то поглубже. Лишь бросает безразлично. Из последних ебаных сил: — Сдохни, как вариант. Не слушает больше. Уходит. Галлагер сзади дышит как паровоз. Кажется, как задыхается. Мику посрать. Мик сдох, хуй знает, сколько лет, месяцев или столетий назад. У Мика над сердцем - рваный рубец от ожога и ни следа тех пидорских букв. У Мика чистый справочник в телефоне и новая жизнь впереди. И никаких, блять, больше Галлагеров. Хватит.