Together

— Галлагер. На ебаный призрак при смерти похож. Хули приперся? Ерзает задницей на твердом стуле. Хмыкает эдак пренебрежительно - в стиле Микки Милковича, епта. Стискивает трубку сильнее - чтоб не выскользнула ненароком из так странно вспотевшей ладони. — Мик. Мик. Микки. ... Лбом в холодное стекло - неразделимую преграду. Пальцы - на прозрачную поверхность с сотнями следов от таких же рук, ладоней. Кажется, присмотрись, и получится разобрать отпечатки чьих-то пальцев и микроскопический узор на когда-то прижимавшихся к прозрачной перегородке губах. Бормочет его имя снова и снова. А взгляд - как у обдолбыша. Или у призрака реально. Бледный до синевы. Как утопленник. Пальцы мелко дрожат. Ломка там у него, блять, или что? — Пластинку заело? Язык зажевал? Или, сука, так обдолбался, что пиздеть разучился? Зло, насмешливо, едко. Выбивая собственные ребра ударом ноги от одного только слова, заменяющего кровь в венах на ебаный раствор того самого порошка - чуточку больше, и вперед ногами - не в белых тапочках, в драных, сука, носках. А все потому что: "Восемь лет - долгий срок. Напизди хотя бы. Хотя бы, блять, НАПИЗДИ". И то, чего Микки Милкович не чувствовал никогда. И не почувствует больше. Не эту сраную беспомощность, от которой колени дрожат, как у девки, а в груди - липко-липко. И так холодно. Как в морге тюремном. — Я пришел. Раньше должен был. Не гони. Морда конопатая, как мухами засиженная. Лупалки тусклые, выцветшие. Вихры на макушке. Рыжие, мягкие, до мурашек... Бесишь, заводишь. Все еще нужен, паскуда продажная. Как же я тебя ненавижу. — С хуя ли решил, что все еще жду? Ты не стал, и я свободен, усек? Мырг-мырг, чмо рыжее. Еще слово, и в обморок ебнется, и не гадай. Грудь под тюремной робой жжет, чешется. В том самом месте, где темной корочкой запеклась и никак не заживает кровавая рана (и как только заразу какую не подхватил?), которую Мик сдирает снова и снова, не позволяя зажить. И сам, наверное, не знает - то ли боится до усрачки, что то самое ненавистное имя вышло свести, то ли наоборот - осталось, заклеймило, сука, до гроба. До гроба и после. — Я не с Калебом, Мик. Знаю, Светлана рассказывала. Я бросил его. Жалкий, измученный. Как промокший подзаборный кошак. Рыжий-рыжий, блядь такая, как солнышко. "И роба в цвет", - как-то бессвязно думает Милкович, а сам как после наркоза - ни чувствует ни хуя. И ни рукой, ни ногой не шевельнуть даже. — Рога тебе наставила твоя обезьяна с пожарным шлангом? Хуй и жопу получше нашла? — С бабой застукал, - зачем-то сообщает Галлагер, а Микки от отвращения передергивает. От отвращения к себе, потому что горло нелогично перехватывает от жалости, и пальцы тянутся к стеклу. Вот бы обнять... приласкать? — Я такой долбоеб, Микки, - шепчет-сипит. И пялится, пялится, смаргивая влагу с длинных, загнутых, как у девки, ресниц. А потом снова тянет пальцы вперед, как тогда, в прошлой жизни. В тот, самый первый срок. "Руку от стекла убрал!" Партнеры. Любовники. Семья. — Ты это МНЕ, блять, решил рассказать? "Время", - как-то похуистично шелестит надзиратель и забирает у Милковича трубку, швыряет на рычаг. Его уводят вдоль большой, длинной, как аквариум, комнаты. А Галлагер все сидит, пялится через стекло (золотая рыбка, сука, собственной персоной). И шепчет, шепчет, как псих поехавший. Микки оборачивается последний раз. Читает по губам. "Я буду, Микки. Я буду. Клянусь"