Together

Йен глазам своим не верит, серьезно. Мик? Микки Милкович? Какого... — Думал, в камере до сих пор штаны протираю? Устаревшие данные, рыжик. Тачка крутая, кожаный салон, парфюм, мля, какой-то дорогущий, новый цвет волос даже. Ну, охуеть. — Это что, блять, программа по защите свидетелей? И кого пришлось сдать? Или наебал всех технично? Нет, ну а что, с него станется? Это же Микки. Йен старается не замечать, как радостно, но вместе с тем пиздецки тревожно хуячит сердце о ребра, как отчего-то покалывает пальцы, сжимающие ручку потрепанной спортивной сумки. — Ты сам-то куда съебываешь? Остопиздел Саус-Сайд или как? Сплевывает сквозь зубы, и Галлагер вновь видит перед собой того самого пиздливого южного гопника, в которого влюбился когда-то. И похер на навороченную тачку, на прическу эту странную, на брендовое (да ладно, правда?) шмотье. — Новую жизнь начинаю. Нахуй Чикаго, не только Саус-Сайд. Кажется, или в пасмурном взгляде, что колется смешинками и какой-то усталой снисходительностью, он вдруг видит что-то? Волнение, может? Как ртуть, что никак не растечется по поверхности, собираясь в серебристые шарики. Как пули. — Ну, что ж, Галларгер... прощаемся, значит? Я тоже ведь... - запинается, зачем-то уставившись в догорающий у горизонта закат, топящий пару-тройку кварталов будто в кровавом сиропе. - Уезжаю. Одно только слово, и такая, блять, духота, будто за секунду куда-то испарился весь воздух. А в голове набатом, реквиемом, панихидой долбится только одно: "Не надо". Не надо, потому что "я сраный гей", потому что "да, вместе", потому что "да, бойфренд", потому что "партнеры, любовники, семья". Потому что только вместе свободны. Потому что сам, блять, все проебал. Ты сам, блядский Галлагер, сам... — Хэй, так и будешь пыриться или, может, ответишь? И за этой показной насмешкой, вздернутой бровью и пальцами, чуть крепче сжимающими окурок, Йену чудится (только чудится, чудик) — там, глубоко, под всеми этими наколками и прочной наносной херней, въевшейся в ребра со времен южной части Чикаго, там он, Микки, дохнет медленно, загибается, разлагается наживую. И крохотная искорка - вспышкой сигаретной затяжки в ночи: а, может, из-за меня? Без меня? Ага, блять, как же. Держи карман шире, придурок. — Галлагер? Не дождавшись ответа, дергает плечом, бросая что-то вроде сухого: "Да похуй, как знаешь". И дверца медленно, как в дешевом кино, закрывается... — Стой! Микки, не смей. Ухмылка шире и всплеск облегчения в казавшимся выцветшим взоре. Как небо на исходе осени - низкое, блёклое, ... безнадежное. И Йен невольно тянет улыбку в ответ, зажигая ответное солнце на этом лице. Я думал... Как я мог думать, что смогу без тебя? Не думая, дверь - рывком на себя. Сумку - на заднее сиденье. — Подбросишь? — До Иллинойса? - с едкой смешинкой в дразнящемся голосе. — До конечной станции, хуле. Куда ты, туда и я, - и после паузы, запнувшись всего на мгновение. - Если все еще... любишь. — Как был придурком, так и остался, - фыркнет Милкович, заводя мотор. - Пристегнись, это тебе не Саус-Сайд, епта. Визг шин, последние проблески скатывающегося за оплавленный жарой горизонт солнца в зеркале заднего вида, столбики пыли, скачущие в косых острых лучах, вкус сигарет на губах и улыбка, что больше не кажется тесной. А еще ладонь, что не сейчас, через пару или пару десятков миль найдет его руку. Стиснет, сожмет. Так, блять, что хрустнут суставы. Возможно, там, впереди, больше не останется никаких: "Я волнуюсь". Возможно, там останется только "Люблю". Потому что, ебана, навсегда. В хорошие и плохие времена, в болезни и в здравии, и прочая херня.