Together

Сколько он уже не стоял на этом заплеванном крыльце, ничем особо не отличающимся от других в Саус Сайде? Зачем бы он нахрен считал? Сколько ему было тогда? Когда колотил в эту дверь, как безумный, потому что не придумал, куда еще может податься со всей той хуйней, что куском дерьма ебанулась на голову. Ему было пятнадцать или даже поменьше, а он задыхался буквально, забыл о том, кто он есть и зачем, вот только в башке долбилось одно: "Там есть Микки, и Микки если не решит, то подскажет". Это, сука, всегда был этот психованный южный гопник. Все всегда сводилось к нему. И сейчас... — Господи, блять... — думал ли он, что будет стоять вот здесь, на пороге, и смотреть в глаза человеку, который поломал на кусочки всю его жизнь? Потому что та шлюха Светлана, та ебаная свадьба и пистолет у виска. Он не пустил ему пулю в башку, но спустил курок биполярки, что до этого мирно дремала и не просилась наружу взрывом безумия. Думал ли он, что сможет вот так посмотреть в лицо Терри и почти свободно сказать: — Мистер Милкович, здрасьте. Тот хуеет, конечно. Конечно, ему давно донесли, как долго отпрыск жил здесь со шлюхой, ребенком и рыжим ебланом. Это Саус Сайд, здесь тайн никогда не хранят. Здесь это просто нахер никому и не сдалось. — Микки в Мексике, пшел нахуй отсюда, заднеприводный, — цедит сквозь зубы, но почему-то без желчной злости. И отчего-то в выцветших мутных глазах Йен не видит и намека на жажду убийства. — Я знаю, и пришел не к Микки, а к вам, — подставит руку, не позволив двери закрыться у него перед носом. — Ты всех нас опидорасить решил? — бросит насмешливо глава разбежавшегося по миру семейства, вот только уже не спешит никуда уходить, как будто ему стало вдруг... интересно. — Нельзя опидорасить кого-то, и вообще... расскажите, сколько вы просидели в тюрьме, и как это было? Не удивляется смене темы и даже отвечает буднично. Как будто речь о кандидатах в конгресс или о погоде на завтра: — В общей сложности лет восемнадцать... Это странно, но Терри ему говорит. Терри делится опытом. Терри его поучает, что у всех свои понятия о сложности, что охранники там будут бить, а заключенные — в рот и жопу ебать, "ну, это-то тебе, скорее всего, понравится", — добавляет ехидно и тут же вздыхает, что еда там — хуже помоев. — Вас насиловали в рот и зад?! — вырывается как-то само, на самом деле, Йен и представить не мог бы. Кажется, старший Милкович — тоже, таращит глаза, как на больного. Впрочем, кто он, если не больной головой? — Издеваешься, блять? Это я насиловал других. Милковичей никто не нагибал никогда! — Микки точно не приемный ребенок? — и это то, что за зубами удержать никак не удастся вместе с едким смешком, что скачет по губам, точно солнечный зайчик. Терри предсказуемо моментально звереет. — Пошел нахуй, Галлагер, — не плюет ему в рожу и даже не стремится ебальник начистить, но цель, ради которой Йен здесь, песком высыпается сквозь дрожащие пальцы. — Подождите... вы не закончили. Насилие, охрана, еда... я справлюсь с этим. — Справиться с этим сложно, но ладно. Возможно. Вот только скука тебя уничтожит. Изо дня в день, ебучие годы. Все те же стены и рожи, одно и то же занятие. Многие, знаешь, лезут в петлю, но там смотрят за этим строго... Я бы на твоем месте дал деру, пока еще можешь. И это пиздецки напоминает отческий совет. До того, что в горле щекочет, и какие-то пузырьки в животе, от рвущегося наружу истеричного смеха. Дать деру. Исчезнуть, пропасть. Дать деру. Но только ведь... — Куда мне идти? — Это типа я должен тебе рассказать? Хотя... — пауза, задумчиво чешет голый живот, — сейчас погоди... — скрывается в недрах захламленного дома, но почти сразу приходит назад, чуть шаркая отрывающейся подошвой. Сунет в пальцы клочок какой-то мятой бумажки и буркнет перед тем, как почти дать в лоб ему дверью: — Не проеби только все. Он о тебе спрашивает каждый раз, как звоню. Не то, чтобы я делаю это как-то уж часто. Но он постоянно... Противно. Места там себе не находит, как баба. Под зад бы тебя прямо щас и кубарем вниз, да... хер ли уж толку... хуй с вами... Бумажка. Длинный ряд цифр и ниже криво приписанный адрес. Терри Милкович? Помог ему только что? Нет, серьезно? Пиздец... Вот Мик бы уржался... * Границу пересекает на той же неделе. Долго курит, присев на обочине пыльной дороги и вглядываясь в клубящийся клубничным закат в той стороне, где когда-то был дом. Щелчком отбрасывает окурок, когда рядом тормозит неприметный седан. Водитель глушит мотор. Тишина. Тонированные стекла остаются на месте, а у него сбоит в груди и частит. Он знает, чувствует. Это не проходит с годами. Как будто воздух сразу меняет запах и вкус, и время течет по другому. Как будто обостряются сразу все органы чувств. Как будто дышать становится... то проще... то охуенно сложнее. — Долго будешь просиживать жопу у всех на виду? Я, между прочим, все еще в бегах, если ты вдруг склероз заработал. Дверца откроется будто сама, а он... там... за рулем... лицо отвернул и не смотрит. Не смотрит. — Ты приехал за мной? — как будто в глотку шипов натолкали или заставили кактус сожрать. — Нет, блять, прокатиться надумал. Едешь? Или... снова назад? — Я... откуда ты? — Пиздец, ты тупой... — Значит, Терри?.. — Пасу тебя третьи сутки, как будто какой ебанат. В любой момент загребут, и приплыли. Садись уже, епта... Или нахуй отсюда пиздуй. — Мик... погоди. Я... сейчас... я... конечно. Запрыгнет, зачем-то накидывая ремень на плечо. Тачка сорвется с места визгливо, оставляя сзади шлейф из выхлопных газов и пыли. Кондиционер прохладно урчит и дует ветром в лицо. А еще остро пахнет чем-то хвойным и терпким. — Ты приехал за мной. А я... тебя искать собирался. — Угу, сколько лет, сколько зим. Ебальник захлопни. Там пиво в бардачке, можешь взять. И я не хочу тебя слышать, ты понял? — Ты злишься. Конечно же, не вопрос. Йен кожей чувствует эту злость и обиду, они опутываются вокруг горла, точно веревки, и тянут. Дышать не дают, не дают говорить. Конечно, он злится. Потому что Йен бросил, уехал. Он злится, потому что с н о в а выбрал тогда не его. — Я был идиот. — Что-то новое скажешь? И вообще, я заткнуться просил. Плюется словами и пытается бить ими сильно, наотмашь. Так пристально следит за дорогой, как будто она сейчас не пуста от края до края, как будто вокруг не пустыня, где кактусы, как часовые, а оживленная трасса, и любое движение может поставить крест на их жизнях. Йен закроет глаза, откидывая спинку чуть ниже. Йен протянет руку, накрывая горячие пальцы, что лежат на руле. Немного сожмет, а большим скользнет по запястью, нащупает венку. Мик выдохнет шумно и рвано, но не отдернет. Опустит на долгих четыре секунды ресницы. Сглотнет. Солнце бьет лучами в затылок. Пыль на дороге клубится. Венка под пальцами бьется все чаще. — Какой же обмудок ты, сука. — Я тоже соскучился. Очень.