Together

Это похоже на какой-то ебаный приход. Больше всего на момент, когда получил дозу по вене или снюхал чуток снежка. Или, блять, тупо по кумполу схлопотал в подворотне. Да, именно в этом и дело. Бинго, чувак. Тупо кто-то в душе огрел по затылку или где тут еще можно огрести просто так? Йен ведь здесь охуеть новичок. Йен Галлагер еще не сечет в том, что и как полагается за решеткой. Нет, не серьезно... Это не может быть здесь и сейчас. Е г о здесь быть просто не может. — Я сдал один наркокартель... и угадай, кто теперь решает, в какой тюряге сидеть, с кем в камере и на сколько... — галлюцинация до смешного реальна. Кривит рот все в той же усмешке и даже так же дергается край левой брови, и тонна похуизма в этом тоне беспечном... Но он прямо здесь, перед ним. В этой клетке, что восемь футов на семь, и ни дюймом, сука, не больше. Ладони пересыхают и адово сохнет во рту. Так, что хватает всего лишь на пару ругательств на выдохе, точно не больше. А этот.... сука... как ни в чем не бывало к нижней койке прочешет, брякнув что-то вроде про "я, снизу без всяких ебанутых вопросов, так что выбор у тебя не так уж велик". Наверное, здесь пиздец душно. Спертый воздух, жара, и эта вся обстановка, сальные шуточки заключенных по дороге до камеры от душевой, что еще звенят где-то в ушах, и чувство, что закончилось сразу и все. Весь его мир. Вся вселенная. Сука. Чувство, что ничего больше не будет. Чувство, что закончилась жизнь. Не на два года — навечно. Так тускло и серо, что очевидно: он больше суток ведь не глотал те колеса. И нервы сделали свое черное дело, запустили в мозгах механизм — часовая бомба, что с минуты на минуту рванет. Разнесет в ебеня и тюремное крыло, и в придачу полштата. Десять... девять... Это просто видение. И оно опускается на кровать, руки закидывает на подушку. Так легко, так привычно. Изгибается чуть. Восемь... семь... Взмах черных ресниц. Зрачки, как провалы. Тахикардия. Пиздец. До безумия жарко. Шесть... пять... И ноги, как по чьей-то команде... вперед, точно из ваты или мокрой бумаги. Четыре... три... Край койки... колени... все, подкосились. Два... Ничком — сразу сверху, сразу — всего под себя. Один... Контрольный... сразу в голову, в пах. Моментально — по всем окончаниям нервным. Как пальцами — в воду вместе с включенным феном. Как бритвой острейшей — по до предела натянутой гитарной струне, что, отскочив, тотчас же рубит по пальцам, и красными бусинами — на ладони, на гриф. До безумья, до смешного красиво. — Микки, пиздец, — это уже мысленно, это в самые губы. Это еще только глазами в глаза. Рушась сразу и до конца, закручиваясь, как в самом центре торнадо. — Я не верю, — и снова ни звука, двухдневная щетина на лице и улыбка... мягкая, как будто не Микки. Как будто это он, настоящий. Тот самый, что "ты у меня под ребрами, что я поделать могу?". Тот самый, что "Я люблю тебя, сраный опездол". Тот самый, что "Мы партнеры, семья. Сука, я покрошу за него, тебе до сих пор какого-то не понятно?". — Ты ушел, но я вернулся к тебе... — короткая стрижка колет ладонь. Пальцы на шее, скользнут вдоль кромки волос. Так, как он любит. То, от чего улетает всегда... — Микки. Пиздец. Я не верю... Губы шершавые, и смешинки на вкус с кислинкой, как клюква. Бедрами вверх, и тюремная роба трется о робу. Я люблю тебя, боже. Это не срок, а какой-то неебический отпуск. Это приступ, я знаю, и дня через два я очнусь в медотсеке... — У тебя шестеренки в башке дохуя громко скрежещут. Заебал. Вот он — я. Здесь. Сука, весь для тебя. Наслаждайся, уебок... Я люблю тебя, я... — Два года, Микки... Два года только ты, только я... Только мы и эта "кладовка". — Два года? Ну нахуй... До конца этой ебаной жизни, обмудок. Я согласен. Согласен. Согласен. Аминь.