Together

Лип понимает внезапно, просто в секунду. Давным-давно проебавшийся где-то кусок встает на место с громким щелчком. Вуаля. И пазл опять становится целым. Йен не заметит: все за мгновение вдруг изменилось. Йен курит почти невзатяг и сбивчиво рассказывает про Микки и его свадьбу со шлюхой. Йен говорит, что так долго был один только он. Йен улыбается вымученно и натужно. Йен хлопает по колену брата — разряд. — Кажется, нехило мы, бро, с тобой проебались, связавшись с Милковичами. Но кто же мог знать... Кто ж знал, что душу вот так вот истреплет? Кто знал, что один не сможет отдать, а второй — не захочет остаться. Кто ж знал, что бывает так сложно, когда брат... очень близко, когда слышишь, как колотится сердце, когда прижал бы ладони и отдал все силы, которые есть. Когда выпил бы грусть всю до дна своими губами. Когда не позволил бы уже никому... когда б только сам, только вместе... — Все будет, как надо... Йен, я тебе обещаю. Все будет заебись, ты меня слышишь? — Ага... Он улыбается бледно, а мыслями где-то витает. Он мыслями там, где Микки выбирает костюм, чтобы жениться на русской шалаве. Он там, где Микки примеряет кольцо. Он там, где Микки... Все время ебаный Микки, который, сука, даже не ценит, который только берет, забывая отдать. Лип обнимает за плечи и тормошит, Лип губами касается макушки, виска. Лип скользит губами по скуле и чувствует, что умирает. У Липа сердце заходится канонадой в груди, у Липа немеет все тело, и если б он не сидел, непременно б позорно свалился под ноги. Лип запускает в волосы пальцы, смелея. Лип ерошит жестковатые рыжи пряди и прижимает к затылку ладонь. Лип обмирает, чувствуя, как тяжелеет в паху, а еще изнутри застилает чем-то теплым и мягким. — Ты только туда не ходи, будет хуже. Йен... не ходи. Ну их нахуй, ага? — он шепчет, не в силах от него оторваться, а брат вцепляется в плечи руками и в шею дышит, густо так, тяжело. Йен дышит и просто молчит. — Блять, Йен, ну нахуй ты такой идиот? Не рви свою душу. Просто как-то постарайся... не думать. И это скоро пройдет. Ты забудешь. Ты забудешь его и сможешь стать совершенно свободным от всей этой хуйни. Ты забудешь, и все будет так хорошо, как только могло бы... — Сука, Йен, не молчи... — Да не буду я. Просто лягу здесь спать. А ты давай, пиздуй, там же Мэнди. Вам надо о многом, я знаю... И... Лип... ты постарайся с ней как-то помягче? — Да, разберусь, не ребенок. Нахуй Мэнди, Карен и всех остальных. Нахуй весь этот ебаный мир. Только брат сейчас важен, только Йен. Йен — он теплый, как солнышко. Йен — это смысл. Рука на плече. В голове продолжается грохот, перед глазами — круги. Я буду с тобой. Брат, я тебе помогу. * Когда на Чикаго опускается тьма, наступает пора беспредела. Только в Саус Сайде все немного иначе. В Саус Сайде беспредел — это круглые сутки бог и король, и свадьбы здесь играют с настоящим беспредельным размахом. — ... откуда я знаю, куда? Им сейчас говорить эти клятвы, а он провалился как будто... Да вот в душе не ебу!.. Да похуй мне, что там визжит эта шлюха. Папаша пронюхает, будет пиздец. А что, если он решил свалить побыстрей и подальше?.. У Липа земля под ногами, точно палуба корабля, на котором он, сука, не был ни разу. Если Микки пропал, если Йен не остался вдруг дома... Разломанная "раскладушка" в ладонях скользит, и пальцами он никак не попадает на нужные кнопки. Сигнал, еще один, и еще... в пустоту... но кто-нибудь дома? Малышка Дебби? Фиона? — Дебс, да, я волнуюсь просто, ты посмотри, хорошо? У себя?.. И свет не потушен. Забрался под одеяло и спит? А ты можешь заглянуть потихоньку?.. Нет, я не думаю, просто это же Йен. Вся эта история... я пиздецки тревожусь. Как нет в кровати? Открыто окно? Ну, охуеть теперь... Нет-нет, разберусь. Тебе спасибо, что глянула, кроха. Братьев Микки не видно, а Мэнди где-то внутри. Обойти здание с черного хода. Там кухня, и отчего-то грохочут кастрюли. Там слышится какое-то шебуршение, возня. Там Йен... стаскивает с Микки пиджак. Там Йен целует его голодно, жадно. Там Йен отдается и берет, как впервые. Там воздух, кажется, от страсти звенит. "Если ты ко мне чувствуешь что-то... если, Микки, за все эти годы хоть раз... ты не пойдешь и не возьмешь эту русскую в жены. Если, Микки, я нужен тебе..." Болью горло перетянет и сдавит. За него, за себя, за весь этот ебаный мир... Ты не должен тут, Лип... ты просто не должен. Не должен стоять и смотреть, как твой младший брат раздевает другого и шепчет, как его ладони скользят у того по спине, как сжимает ими белые бедра. Как толкнется вперед, и стон удовольствия... господибоже... он просто ошпарит, плетью Липа по спине стеганет, снимая кожу и зубы заставляя сжиматься, а ногти — до крови впиваться в ладони. Я не хочу смотреть, не хочу представлять... я не хочу, нехочунехочу, думать, что я так же мог бы под братом... господибоже... не надо, я не просил... Шагнет назад, в темноту, выбивая сигарету из пачки. Закурит, не чувствуя вкуса. Лишь пепел на губах и дым в голове. Лишь звезды качаются там, высоко, как будто на холодных серебристых качелях, лишь пялится из-за голых деревьев и из-за домов кривящийся лик безобразной луны. Как будто все видят, как будто все поняли и теперь осуждают... Я не хочу. Я о таком никогда не просил. Я просто хотел, чтобы Йен... чтобы брат был в порядке. Четверть часа или даже десять минут, и дверь предсказуемо скрипнет, выпуская растрепанную макушку наружу. Йен шагнет за порог, запахивая куртку и поправляя ремень, Йен обернется и безошибочно отыщет, в тени, на корточках у груды каких-то кирпичей, поломанных плит бетонных и балок. Йен улыбнется ему. Так солнечно, что болью в груди отзовется, потому что Йен не может быть счастлив. Нет, не сейчас, когда Микки Милкович все же согласился жениться... Если только они вдруг не... — Лип. Вот же, блять, как хорошо, что ты здесь. Нам надо только пару десятков минут про запас. Есть тачка, и деньги, и паспорта, все готово, но если Терри вдруг узнает наш план... Микки согласился, я и не ждал, представляешь... Ваш план... все понятно... побег до границы, Мексика и вся жизнь вдалеке... звонки домой иногда и, может быть, очень редко — визиты. — ...и все заебись. Ну что, Лип, ты поможешь? Согласен? — А? Ты о чем? — Ты даже не слушал? Нет, ну пиздец. Лип, на землю вернись, у нас счет идет на минуты, Микки давно уж хватились. Еще чуть-чуть, и буча начнется. Ты просто отправишь их по ложному следу, окей? Как будто видел, что Мик идет к нам домой, там уже Дебс эстафету подхватит, я ей позвонил, объяснил... Хорошо? В итоге мы завернем их в Канаду и успеем уехать. Лип, я прошу тебя, брат, если ты любишь меня. Если ты любишь... Да я отдам за тебя легкие, почку и печень, и сердце, если, сука, попросишь. — Бля, вы ебанутые оба. Конечно. Конечно, сделаю все. Лишь бы ты и дальше вот так улыбался, лишь бы не напоминал по недоразумению оживший вдруг труп, лишь бы просто был... сука мелкий... в порядке. — Лип, ты, бля, лучший. Дай я тебя обниму... И вскользь по холодной щеке — своими губами. — Спасибо. — Иди ты. Придурок. Вам надо спешить, — и в уже уходящие спины, драпающие, как будто за ними толпа с битами вприпрыжку несется. — Милкович, ты его береги. А не то я... — Да понял, не бзди. Все, епта, у нас под контролем. Сердце в груди трепыхнется, а после вдруг станет как-то тише и меньше. Как будто усохло и сжалось. Как будто куда-то делся приличный кусок. Как будто... Блять, да я в полном порядке. * — Парень, эй, ты в порядке? На привидение похож. Тебе плохо? Или бухой? Алкоголем вроде не пахнет. Четыре круга в вонючей подземке. Так, чтобы закружить в голове. Так, чтобы спутать концы. Так, чтобы дать брату уехать. Так, чтобы следом за ним не рвануть, не сграбастать в охапку и, сука, никогда никуда не пустить. Оставить в Чикаго, дома, здесь, рядом. — Эй, ты живой? — Я? Вроде да... — в голове как кисель и какая-то каша. На часах уже восемь ноль пять. Уже следующий день. Как будто новая эра. Без Йена. * Три года прошло, и он уже, вроде, обвыкся. Три года пошло. Он работает в мастерской и время от времени трахает официантку из кофейни Фионы, раз в пару месяцев — ебанутую сестрицу его лучшего друга. Дебби уже родила, а Лиам ходит в элитную школу. Фрэнк все так же бухает, но это же Фрэнк. Жизнь идет своим чередом, вот только сердце по-прежнему в груди замирает, когда Йен — так редко — звонит или присылает письмо. Он улыбается с фото и кажется до одурения счастливым. У них вроде там магазин близ границы, а еще он закончил какие-то курсы медбрата. У них там — все в полном ажуре, и Лип... конечно, он рад. Вот только в груди будто голодные мыши скребутся. — Так редко звонишь... ты давай, приезжай. — Конечно, Лип... мы скоро приедем. Давай, я погнал, там Микки надо помочь на учете товара... Йен торопливо простится и трубку повесит, а Лип еще долго будет сидеть, разглядывая последнее фото из тех, что прислал. У брата чуть кривая усмешка и веснушек как будто бы меньше. У него в глазах то, что называется счастьем. У него все в полном порядке. Хорошо. Хорошо. Заебись. — Братишка... я рад за тебя, — тихо-тихо в пустой комнате на кровати, что была когда-то его и все еще ждет. А вдруг... вдруг что-то случится, и Йен все же приедет. Вдруг он все же однажды вернется [к брату] домой.