Together

— Съебал нахуй, Милкович, — Йен сплевывает на землю вязкую красную слюну, что горчит и сильно отдает заржавелым металлом. Въебал ему кто-то или тупо язык прикусил?.. Неизвестно. Прикуривает, выбивая из пачки новую Marlboro. Уебан и позер. Вот только у Микки что-то случилось с глазами. Перед ними картинка двоится, как на экране старой мобилы, когда пытаешься сфотать, а камера фокус никак не может поймать. Потому что слабая и тупая. Или это просто треснула линза. Или, нахуй, просто глаза давно пора поменять. А эти выбросить на помойку. — Галлагер... Йен, ну епта... дай мне сказать... — Мику липко и стремно, как будто сперма засохла на заднице, стянула кожу и мешает ходить. Как будто по уши в дерьме извалялся, пропитался этой дрянью насквозь. Удивительно ли, что Йен глядит на него брезгливо, как на парашу? Мальчик из гетто, из вонючих трущоб Саус Сайда, ты ждал чего-то еще от того, кто родился с серебряной ложкой не во рту даже — в жопе? — Если бы я хотел еще тебя видеть, поверь, ты бы об этом узнал, — рыжий запахивает поплотнее пальто. Сегодня на самом деле прохладно или его просто начинает хуярить без дозы. Микки должно быть насрать, только вот... — Ты месяц уже не приходишь. Я... волновался. Смех хриплый, как у простывшей вороны. И тонна презрения в изможденном, но, сука, все еще прекрасном лице. Его бы бритвой располосовать в Саус Сайде, запихнуть в подворотню, опрокинуть прямо в грязь и пластать, чтобы уже никогда и ни с кем, чтобы ни один не позарился больше, чтобы Мик мог забрать себе целиком. Увечного, обезображенного, любого. И нахуй все его деньги и шмотки, что стоят больше, чем Микки за год бы сумел заработать. Нахуй его тачку и ролекс, которых за эти месяцы немало в притонах просрал, но каждый раз возвращался с золотым браслетом на исполосованным сеткой шрамов бледном запястье. — Тупо не понимаешь намеков? Если не ищут встречи с тобой, значит, ты просто нахуй не нужен, — мальчик из золотой молодежи, мажор, а выражается, как дешевая, портовая шлюха. Впрочем, с его послужным списком в притонах, борделях... Странно, что до сих пор еще не подох от какой-нибудь экзотической дряни. Значит, ты просто нахуй не нужен. Не нужен, Микки. Не сдался. Совсем. Не нужен? Но в самую последнюю встречу вот этот рыжий творил такое и такое шептал своим блядским ртом, ни на секунду не замолкал, как безумец. "Я заберу тебя и увезу навсегда. Далеко-далеко. Микки, хочешь, в Европу? Смотреть античные храмы и есть виноград прямо с лозы, пить вино из греческих амфор и в обычных кафе есть пирожные с гашишем. Трахаться в пенном прибое Средиземного моря. Оно теплое, как молоко, что целый день на солнце стояло... Возьмем напрокат какую-нибудь тачку с откидывающимся верхом. Будем колесить по стране, менять города, как перчатки. Желать доброго утра по-французски, а сладких снов — на языках скандинавов... подальше от всей этой дури и дряни. Поедешь, Микки? Ты поедешь о мной? А после купим маленькую виллу где-нибудь в землях индейцев маори. Ты же не против Новой Зеландии, правда? Там охуенно красиво, и Австралия рядом. Будем ездить к ним выходные, чтоб покататься на страусах и сыграть в пинг-понг с кенгуру..." Он так его целовал и никак не мог насмотреться, все время брал в ладони лицо и осыпал поцелуями быстро. "Люблю. Я тебя так люблю. Скажи, что ты меня тоже?" "Конечно" Разве у Микки был хоть шанс из миллиона не сдаться и устоять? Когда сводил с ума каждым вдохом и взмахом золоченых ресниц, когда смотрел, как на Бога. Когда весь воздух, весь мир незаметно превратился в него одного. В конец и в начало. В бесконечность. В единственный смысл. В ту, самую последнюю встречу Йен брал его опять и опять. И после Мик ненадолго соскальзывал в сон. Но вскоре пробуждался от поцелуев, и все начиналось по новой. Из горлышка пили щелкающее в нос пузырьками вино, курили сигареты и травку с добавлением чего-то. Уже на самом рассвете, что растекался у горизонта бледно-лиловым, Микки уснул, утомленный. Провалился в небытие, как в черный колодец. Лишь после полудня открыл глаза в тихой квартире с пустой, уже остывшей половиной кровати. Теперь же, спустя тридцать дней, он смотрит в пустые глаза, где прежде искрились жизнь и веселье. А теперь, как пруд, затянутый камышами и тиной. Холодный, топкий, чужой. Микки так пристально смотрит. Все еще тщится узнать, разглядеть. — Я искал. — Вот только мы из разных миров, что пересеклись ненадолго однажды. Но дальше... не думаю, что нам по пути. Йен дернет бровью, поднимаясь со стула. Расправит полы своего дорогого пальто. Не глядя, швырнет на столик купюру. Бросит, уже уходя, как плевком через плечо: — Все кончается. Слушай. Было неплохо. Не убивайся ты так, ведь жизнь не замкнулась на мне, не остановилась, и не пропала. Просто двигайся дальше, забудь. И тут же забудет, как будто Микки здесь не было вовсе, отвлекаясь на заоравший в кармане мобильник. Йен Галлагер — сын известнейшего магната Чикаго. Йен Галлагер в своем охуенном пальто и туфлях из кожи.... кого? крокодила? змеи? какой-нибудь вымирающей твари? Микки выходит следом через несколько долгих минут. Подставит лицо слепящему солнцу. Где-то здесь должен быть спуск в подземку, а там и метро. Путь из центра в Саус Сайд — нихрена не простой и не близкий. * Кислое пиво плещется в горле, в стакане. Микки так сильно мутит, и закиданный окурками пол под ним качается вместе со стулом. Звякает колокольчик над дверью — наверняка Ви притащила с очередной барахолки. Седой, аккуратно подстриженный старик в пиджаке от Armani переступает порог, и все разговоры в "Алиби" в миг затихают. Отодвигает обшарпанный стул рядом с Микки. Подзывает бармена и кивает на лучший виски в этой дыре. — Мое имя — Фрэнсис Галлагер, мальчик. — Я знаю, кто вы. Ха. Да это, блядство, знает не только весь город — вся эта поехавшая крышей страна. может быть, и соседние тоже. возможно, в курсе даже Европа, Россия... — Вы, кажется... с Йеном нашли общий язык, и даже были одно время... кхм... близки, — отпивает из бокала и морщится, но глотает, жидкость наверняка обдирает гортань керосином. — Я хотел бы кое-что прояснить. — Это только наше с ним дело, мистер... — Не бушуй же ты так, — вскинет руку, призывая к вниманию, и внезапно потреплет его по щеке. С какой-то отческой нежностью даже, приправленной сожалением, как салат — перцем чили. — В гомофобии я, поверь, ни разу не был замечен, и сам, случалось... впрочем, разговор не об этом. Дело в том, что Йен... мой мальчик... ты слышал про его мать, не так ли? Еще бы. Супруга магната. Моника Галлагер — звезда светской хроники, не исчезающая с обложек модных журналов, что появлялись даже здесь, в занюханном гетто. Моника Галлагер, что однажды без причины свихнулась и сиганула с крыши того небоскреба, где, кажется, их семье принадлежал весь пентхаус. — Она страдала биполярным расстройством. Мы не сразу поняли, что однажды она отказалась от таблеток. Ее лечащий врач... сумел убедить, что сила духа справиться с чем угодно. Такая преступная глупость. И ничего уже не вернуть, не поправить. "... и броненосцы там устроят забеги. Это зрелище точно тебя впечатлит... Мы с тобой могли бы уйти в пустыню и жить там в одном шалаше. Охотиться на утконосов и собирать раковинами жемчужниц дождевую воду... А после любить друг друга на песке до рассвета и согреваться только телами друг друга, дыханием... ты знаешь, в пустыне удивительно холодные ночи, но мы с тобой не замерзнем... " Нет... нет, это все не могло... — Но уже понял, что дальше. Не так ли? — Нет, — сиплым шепотом, отчаянно мотая головой. Не говори, замолчи, я не хочу тебя слышать. — Йен унаследовал эту болезнь. На него порой очень сильно находит, стадии мании так остры... Мальчик, ты должен понять. Он не хотел обидеть тебя или унизить. Он в самом деле верил во все, что делал и говорил. Но это была только мания. Прихоть. Помолчит, перекатывая в пальцах бокал. Не замечая даже, как опустело помещение бара. Хотя, может быть, ему просто плевать... — В прошлом году мы нашли его в Мачу-Пикчу. Он искал там последнюю жрицу инков — любимую внебрачную дочь верховного бога Инти. Не удивлюсь, если в этот раз он придумал, что ты — сам Кецалькоатль. В последние месяцы он много читал про ацтеков. У Микки болит голова от всех этих заумных слов и от виски, который он, оказывается, тоже пьет. Неразбавленным, как обычную воду. Не чувствуя горечи, крепости, вкуса. Не чувствуя совсем ничего. "Я люблю тебя, Мик. Ты даже не знаешь, насколько прекрасен..." Йен... как же так? Как же, сука блять, так?.. — Думаю, мы друг друга поняли, юноша? — хлопок по плечу. Такой силы, что Микки упал бы под стойку, если б не держался так крепко за качающийся под задницей стул. — Это угроза? — Ну что ты. К чему... я просто пришел рассказать, что и как. Йен тебя никогда не любил. Мой сын просто болен. Прошу, не ищи с ним встреч, у него сейчас тяжелая фаза. После вашего... кхм... разговора в кофейне... я боюсь обострения. Если правда хочешь добра — уйди и забудь. Ну, так как. Мы решили? — Я понял. Он не слышит, как уходит старик. Как Кев ходит по залу беззвучно, убирая пустые стаканы и оставшийся от посетителей мусор. Не заметит, как сочувственно хлопнет его по плечу. Даже тяжелую руку раздраженно не сбросит. До закрытия еще пара часов, но Ви убирает верхний, режущий свет. Без лишних вопросов ставит перед ним пузатый бутыль с какой-то бесцветной жижей. Едкой, как ацетон. Ничего. Ничего. Он на самом деле будет в порядке. * Наверное, чуть позже он все же уснул, уронив тяжелую голову прямо на руки. В баре тихо, даже кондиционер не шумит. Ви и Кев подевались куда-то. Колокольчик над дверью звякнет опять. Кто-то снова пришел. Заебали. — Вот ты где. Я обошел весь Саус Сайд. В конце концов мне Менди сказала, что ты можешь быть здесь... Он все в том же черном пальто, застегнутом наглухо до самой шеи. У него руки в пятнах от каких-то ожогов. Как будто жег окурками кожу. Микки больно, будто кожу медленно сдирают с лица. А в глаза капают кислоту или едкую щелочь. — Мик. Не молчи. Я боюсь. Ты смотришь так... — Ничего. Это пройдет. Все будет в порядке. И накрывает его руку своей. Холодной, будто у трупа.