Together

— Кофе без сахара и оладьи с яблочным джемом. Становишься сентиментальным или просто стареешь? Йен спускается по лестнице, точно тень. Тяжело приземляется на ближайшем стуле. У него мешки под глазами такие, что в тюряге в них можно б было ныкать колеса. И морда бледная, синюшная даже, как у тех зомбарей, сериал про которых они смотрели на прошлой неделе, выползая из комнаты только пожрать. Трахались, а еще отсыпались, конечно. Несколько дней, а потом опять началось. — Не пизди, а хватайся за кружку. Ща... где-то здесь эти пилюли. Микки сейчас как долбоеб. Или заботливая женушка, передника вот не хватает и сковородки. Йен морщится, но таблетки глотает все до одной. — Я рад, что ты сегодня спустился. Не отвечает, только корчит ебло. Как будто ноют все зубы сразу. Выбить бы, сука, ногой все до одного. Впрочем, однажды ведь Микки пытался. Там, у заброшенной стройки на пустыре. Дня, кажется, за два перед свадьбой со Светланой. Вспоминает, и тут же в горле липкий комок из вины и невозможности что-то исправить. Пойди он тогда против решения отца, и Йен... его невозможный еблан был бы в полном, в стопроцентном порядке. А в итоге та свадьба сорвала какой-то предохранитель в мозгу. А в итоге они почти что все проебали. * — Как он сегодня? — голос Липа в трубке собранный, деловой. Нет, ему не посрать, просто дел в корпорации, наверное, до жопы. А тут младший братишка пришел из тюрьмы и практически сразу — первый за столько лет приступ. — Я за ним присмотрю, все путем. Я же помню, как... это все уже было. Когда жили одной ненормальной семьей. Микки и Йен, Светлана, Евгений. Йен присматривал за Евом, когда Светка и Мик шли на работу. Йен засыпал в его, Микки, постели, а жена была даже не против. Йен таскал чей-то багаж из аэропорта. Йен уходил на пробежку на самом рассвете. А Микки даже не понял, что тот не принимает таблетки. Второго такого раза не будет. Теперь он все время на страже. Теперь он знает его лучше, чем даже себя. В конце концов, они одну камеру два года делили. Каждый день и каждую ночь. Сука, это просто стало нашим навечно. — Если лекарства или деньги нужны... — Лип, все путем. Я — мужик, а не какой-то младенец. Смешается на том конце телефона. Наверное, в светлом офисе, где окна в пол и мягко шумят кондюки. Там секретарши, виляя жопами, беззвучно ходят на цырлах. Там в воздухе — запах денег и кофе. Непременно такого, который высирают те смешные зверьки, и чашка которого по цене ровняется месячной аренде их дома. — Я только хотел... — Не пизди. Я тебе позвоню. Лип, он правда в полном порядке. Сегодня спустился на завтрак. — Да? Хорошо. К вам вечером, может Фиона заглянет, прости, я не подумал, то... — ... что брату сейчас никого не хочется видеть? Нет, ничего. Заебато. Я все решу. И быстро скинет звонок, чувствуя зуд в едва заживших костяшках. Нет, это не выход — иногда пиздить стену или мусорный бак. Это абсолютно не выход. Но порой лучше так, чем расхерачить собственный лоб в попытках сделать для него хоть что-нибудь лучше. * — Фи... может, ты бы лучше нахуй пошла? — Я тоже рада тебе... Как мне звать тебя? Братец? Она садится на подоконник в их кухне и щелкает зажигалкой. Волосы туго стянуты в хвост, а глаза так темно и опасно блестят. Как у пантеры, что готовится к схватке. — Я тебе написал, что Лип перебздел. Здесь нет наркоты или чего-то такого. У Йена просто опять эпизод. Если ты помнишь, у него биполярка. — Да, как у мамы. Но это так странно. Стоило вам двоим выйти... и зачем-то поселиться в гетто, в этой дыре. Ты уверен, что в этом доме нет крыс? Так воняет. У семьи Йена, между прочим, есть дом. Или своя квартира в центре, если ему хочется уединения. Но вот это... Она брезгливо кривится, стряхивая пепел прямо на пол. — Я не хочу, чтобы мой брат жил в Саус Сайде. — Ты знаешь, что это Йен так решил. — Да, чтобы остаться с тобой. Ты же такой охуительно гордый, и цента у его семьи не возьмешь, чтобы доказать, что ты — не альфонс, и этот пиздец, в который рухнул мой брат, не по твоей милости приключился. — Я не буду все это с тобой обсуждать. Фи, мы сто тысяч раз говорили. — О том, что он сбежал из дома в армию, когда ты женился? Потом пытался угнать вертолет, застрелиться. Потом тайком вернулся в Чикаго и торговал собой в том притоне за кокс и еду. Мы это обсуждать не должны? У нее слезы, оказывается, бегут по щекам. И ухоженные ладошки так сильно трясутся. Микки, он даже не чувствует злость. Ничего. Пустоту. Как будто изнутри досуха выскребли ножиком или заточенной ложкой. — Ты больше никогда не будешь так говорить, — Йен вырастает в дверях. Он держится за косяк и стоит еле-еле. Йен во все глаза глядит на сестру. Кажется, вот-вот выблюет ей на ноги ужин, который за четверо суток ни разу не съел. — Йен, но я... — Я не звал тебя в гости. А сейчас попрошу покинуть нахуй _н а ш_ дом. — Но... — Не скажу, что был рад тебя видеть. До свиданья, Фиона. Она обернется лишь раз от двери. Вперит в Микки тяжелый, убивающий взгляд, что так и кричит, вопит, что лопаются перепонки: "Это ты. Ты довел его. Только ты". Как будто Милкович и без нее про это не знает. * — Ты же знаешь, что моя сестра несет ерунду? "Нет. На самом деле, не знаю". Йен сегодня чуть живее и умудряется даже завтрак доесть. Запивает яйца и бекон апельсиновым соком. — Не парься. Они волнуются за тебя, вот и все. Я сам часто гадаю, какого лешего ты забыл в этой дыре. Ты, с детства привыкший подтирать задницу золотой туалетной бумагой. — Ты ебанулся? Какой прок от такой туалетной бумаги? — хоть слабая, но улыбка, что теплом разливается у Микки в груди. Как камень, что валится с плеч, когда он почти взошел с ним на гору на последнем издыхании. — Ты у меня под кожей, и ты это знаешь. Но не лучше ли было б тебе?.. — Не лучше! Хватить загоняться, окей? Я там и с тем, где мое сердце и место. Наверное, это вырывается от злости, в сердцах. Потому что прежде он никогда... ни единого раза. Мик чаще думал, что богатенький мальчик просто устал в своих невъебенных хоромах, и так развлекается просто... В конце концов, ведь он бросал его столько раз. — Где бы я ни был, что бы я ни делал, я всегда думал только о тебе, Микки. С первой встречи, ты помнишь? "Йен Галлагер, сука, выходи, я буду тебя убивать! Как ты посмел, мажорная тварь, обойтись так вот с Мэнди?.." — ... но я приношу людям горе. Моим братьям и сестрам, тебе. Всем, кого я люблю, только делаю больно. Но тебя... я не смог отпустить. Не вышло, хотя я пытался... — он выдохнет-всхлипнет и дернет рукой, утирая что-то с лица. Тут же буркнет, — Ой... блять, просто где там твой кофе? А то жопа от сладости слипнется, и пиздец... Йен возит вилкой по пустой грязной тарелке, и глаз не поднимает вообще. Наверное, стремается внезапных соплей и того, что так подозрительно шмыгает носом. Микки молча встает, отодвигая скрипнувший ножками стул, огибает всю кухню и приближается сзади. Целует в макушку и обнимает без слов. Слова не нужны. Больше нет. С ними двоими, сука, уже давно все понятно.