Together

— Я скучаю. Я на самом деле скучаю. Вернись ко мне. Тридцать шесть букв в сообщении, которое никогда не доходит. Тридцать шесть затихающих ударов в груди. Тридцать шесть дней и ночей, за которые глаз не сомкнул в половину. — Я не сплю и курю одну за одной. Ночью в сизом дыме в свете луны мне мерещатся очертания твоего силуэта. На окне, привалившийся плечом к рассохшейся раме, с сигаретой в губах, что кривятся колючей насмешкой. — Я иду к тебе каждый раз, чтобы в итоге найти пустоту. Я пугаю сестер, а Лип осторожно спрашивает, не забываю ли про таблетки. Даже Фрэнк как-то раз оторвался от початой бутылки и спросил, что у меня с головой и не пора ли на обследование в дурку. Еда стала одинаково пресной и картонной на вкус. Музыка — как одна заунывная нота. Такая высокая, что ломит все кости и зубы. Слезятся глаза. — Как будто этот мир без тебя отторгает меня. Я был неправ каждый гребаный раз, когда уходил от тебя или тебе изменял. С незнакомцами на парковках у супермаркетов и в подворотнях за клубом, в заблеванных толчках на заправках и темных, заросших сорняками аллеях. — Ты прощал мне и говорил, что любишь. Ты каждый раз твердил про любовь, а я смеялся в лицо. Такой был ебанутый придурок. И говорил, что "не люблю тебя, Микки". И уверял, что "все это хуйня". И рассказывал, сколько раз был с другими. Пинал каждым словом под дых, херачил с размаха в лицо. И равнодушно сплевывал на пол. — Ты глотал все это без слов, смаргивал боль незаметно. Ты знал, что слез не увижу. Или что мне будет посрать. Ты всегда знал меня лучше, чем кто-то. И находил в стриптиз-баре обдолбанным коксом, приносил на хребте домой — туда, где жена-проститутка и маленький сын. И целую ночь сидел у постели. Смотрел, как дышу. Зачем-то держал мою руку. — Быть может, уже тогда ты пытался? Вырвать меня изнутри. Сцарапать с каждого слоя кожи, проколотой нестерильной иглой. Отбелить и забыть. Херачит рукой по кирпичной стене. Еще и еще. Слыша, как что-то трещит на изломе запястья, в суставах. Точно горсть сухой саранчи в кулаке. Костяшки не в кровь даже, не в лохмотья. Это месиво из кожи, крови и костей. Нет, он не чувствует боли, тычет негнущимся пальцем в треснувший сенсор и шепчет: — Микки, вернись. Мик, я дебил, я урод. Проси, что угодно. Хочешь псину в свитере или пикники каждый день? Хочешь, будем ездить в гости в Сан-Франциско к Фионе и чинно пить с ее подружками чай? Блять, хочешь, я залезу на вершину Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке и проору на весь мир, что люблю? Я просто люблю тебя, Микки. Йен Галлагер, наконец, спустя столько лет признает. Что не видит собственной жизни без Микки. Пиздливого южного гопника из чикагских трущоб. — Без тебя весь мир как будто в пожаре, и от гари дышать тяжело. Слезятся глаза, а дым отравляет ежесекундно. Вернись, я прошу. Без тебя какой-то беспросветный пиздец. Сиплый шепот все тише и тише. Старый дом с разбитым крыльцом в неблагополучном южном районе Чикаго займется, как свечка на сквозняке. Может быть, от непотушенной сигареты или всему виной — протекающий газовый кран. Микки Милкович уже никогда не придет. Даже если бы узнал, захотел... Микки Милкович просто никуда не успеет. Даже если б он мог.