Together

- Твой брат - херов мудак, Йен Галлагер. Какого, блять, черта мне так не повезло, и единственный нормальный парень в моей жизни оказался геем? Мэнди ноет минут двадцать, то и дело пихая его в бок кулаком. У Йена плечи затекли и слезятся глаза, но он вглядывается в толпу, лениво текущую мимо, будто ждет кого-то. - Ты так и не сказал, нахера мы приперлись сюда? "Заткнись, Мэнди, просто заткнись!", - стучит в голове, но Йен никогда не скажет этих слов единственному в его жизни человеку, который любит его - таким, какой он есть. Мэнди Милкович - лучший друг из всех, кого он мог бы пожелать или придумать. - Йен Галлагер?! - Краснощекая ушастая голова высовывается из-за дверей и мигает поросячьими глазками, сканируя толпу в коридоре. - Я! - Он шагает вперед и тут же скрывается в кабинете, оставив Мэнди хлопать глазами в недоумении. *** Йен возвращается минут через сорок. Потный от волнения и с глазами, сияющими, как фальшивые камни в кричащих бусах Ви. Он все еще мнет кепку в ладонях, когда Мэнди прыгает на него разъяренной кошкой и вцепляется длинными ногтями в лицо, вспарывая кожу. И это, сука, охуеть как больно. Так, что искры сыплются из глаз гребаным рождественским фейерверком. - Мэнди... Блять, да что с тобой? Пытается перехватить руки, все еще хлещущие по лицу, размазывающие кровь по усыпанным веснушкам щекам. Будто узоры для Хэллоуина наносит. - Армия, да?! Армия?!? Ты в конец ебанулся, Йен Галлагер! Он не стоит того! Микки и мизинца твоего не стоит, уебок ты тупорогий! Слезы хлещут из густо накрашенных глаз, и краска стекает по бледной коже черно-бордовыми потеками. "Ну и видок у нас щас", - хочется в голос заржать, да только ее руки лупят уже почти что вслепую, а еще волосы лезут в рот и глаза, и Йен отплевывается, жмурясь. А потом хватает девчонку за талию, отдирает от себя и прижимает к стене, сдавливая хрупкие плечи так крепко, что факт останутся синяки. Похуй, она его вон как разукрасила. - Нас копы щас загребут, если не угомонишься, - заглядывает в зареванное лицо и за пестрой маской из размазанной косметики и ярко-пунцовых мадежей видит прежнюю Мэнди - хрупкую, нежную, ... раздавленную. - Ты не должен идти в армию, идиот. Не из-за моего брата. Этот мудила... Ты так любишь его, да? А что он сделал, Йен? Что он сделал для тебя? Только брал постоянно. Или у него жопа такая охуенная, что забыть не можешь? И осекается, ударяясь головой о стену, когда Йен, размахнувшись, наотмашь бьет по лицу. - Так, значит, да? Зажимает ладошками рот, давя рвущиеся нарушу всхлипы и истерический смех. Она похожа на бухую потаскушку, которую вот-вот вывернет дешевым пойлом прямо ему на ботинки. - Мэнди, черт... Мэнди, прости, я не хотел. Микки... не говори о нем, ладно? Он где-то меж ребер застрял, Микки Милкович, в поры впитался, растекся по венам отравой... И это не больно, нет. Пусто и холодно, будто он снова - тот маленький мальчик, которого Фрэнк и Моника забыли на парковке перед Рождеством. - Знаешь, как я любила бы тебя, идиот? Самый счастливый бы был... Придурок... ненавижу... Армия, да? И из-за кого? Мэнди воет, сползая по стене, потому что руки Галлагера больше не удерживают, висят вдоль тела, как плети. И глаза распахнуты так широко, что в них вниз головой ебнуться можно, не удержавшись. - Мэнди... ты что? - А ты не знал, да? Шмыгает носом и то реветь принимается, то ржать, как малолетняя наркоманка. - Я же люблю тебя, рыжий дурак. Все это время. И Лип твой... даже Лип для того, чтобы ближе быть... А ты и не знал... Он стоит перед ней охуевший, ресницами хлопает и определенно не знает, что делать. На них косятся, перешептываются. Явно приняли за пару торчков, и странно, что копы еще не здесь с дубинками наперевес. Или санитары с носилками. Опускается перед ней на корточки и обхватывает, крепко прижимая к груди. Целует волосы, что пахнут цветочным шампунем и тропическими фруктами. - Иди сюда, дурочка. Просто иди сюда. Укачивает, как маленькую, шепчет что-то бессвязно-ласковое, и Мэнди начинает затихать. Он все еще гладит ее по голове, думая, что волосы ее на ощупь точно, как у Мика.