Holes In The Sky

Юрай знает, как пахнет больница. Запах хлорки, гнили и пота въедается в его ноздри, едва он входит в дверь. От лестницы до белой двери, за которой вся его жизнь - ровно сорок торопливых шагов, стараясь не смотреть по сторонам, на живые трупы, гниющие изнутри, нашпигованные трубками. Вся их жизнь утекает через эти трубки бурым месивом крови, желчи и мочи. Хотел бы он этого не видеть, хотел бы не знать. Но ему нужно, просто необходимо приходить сюда каждый день. Делать эти сорок шагов, доходить до белой двери, открывать ее и замирать на пороге. Конечно, ничего тут со вчерашнего дня не изменилось. Та же койка, то же окно, завешенное тонкими, слишком веселого для этого места цвета, занавесками, та же несчетная груда приборов. И посреди всего этого – тонкая и бледная, едва заметно дышащая Марлен. Врачи долго собирали ее буквально по кусочкам после падения с обрыва в обители афракционеров. Они качали головой, гадая, как ей вообще удалось выжить после падения с такой высоты, а медсестры, которые, казалось, повидали здесь все, что только можно, плакали. Он давно выучил больничный распорядок дня, сам вписался в него. Его дежурство у ее кровати начинается с самого утра. Он приходит раньше, чем медсестры разносят градусники и таблетки, а уходит после отбоя. Дольше ему здесь находиться не разрешают. Хотя, будь его воля, он бы сидел подле нее целые сутки. Целый день Юрай сидит возле почти прозрачной Марлен, гипнотизируя линию ее пульса на приборе. Он боится пропустить момент, когда она, наконец, откроет свои потрясающие, орехового цвета, глаза. Но еще больше он боится, что зигзаги превратятся в сплошную линию. К Марлен приходят все ее друзья, не так часто, как Юрай, не каждый день. Но каждый раз, когда они приходят – Трис, Фор, Кристина, Зик – они просят ее вернуться. Как просит и Юрай. Марлен вернется. Она выкарабкается, она сможет. Она сильная. Но Марлен бледнее простыней, на которых она лежит вот уже которую неделю. Лицо у нее осунулось, приобрело желтоватый оттенок, а волосы совсем перестали блестеть. И те жалкие обрывки информации, которые Юрай с боем получает от бесстрастных врачей, совсем не внушают большей, чем у него есть, уверенности. А уверенность в том, что все будет, что все должно быть хорошо – это все, что у него есть. И она такая некрепкая, эта уверенность. Юрай держит Марлен за ее тонкую прохладную ладонь и просит, молит почти вернуться. Водит пальцем по шрамам, оплетающих ее руки и шею, тихо повторяя заветную просьбу. Каждую минуту сна, которую вырывает у него его измученный организм, ему снится одно и то же. Как веки Марлен начинают трепетать, и она открывает затуманенные глаза, щурится от света. Юрай смотрит на нее, не мигая, забыв, как дышать. Очнувшись, Марлен словно оживает с каждым самостоятельным глотком воздуха. Перестает походить на восковую куклу. Снова живая, дышит глубоко и жадно, грудь вздымается и опускается. В его снах Марлен никогда не говорит, только смотрит понимающе, с легкой улыбкой – конечно, она знает, как он за нее переживал, как скучал. И Юрай начинает чувствовать в груди стремительно разливающееся тепло от ее взгляда, думает, как обрадуются все остальные, когда узнают. Но в момент, когда Марлен разлепляет губы, силясь что-то сказать, он резко просыпается. Он просыпается в той же позе, на том же стуле, и тут же бросает взгляд на прибор. Но там по-прежнему мерно качающиеся зигзаги. Линн приходит к Марлен по вечерам, садится, рассказывает, как прошел день. Говорит, что все по ней скучают и ждут. И плачет. Никогда до и никогда после Юрай не видел, чтобы Линн плакала. Но сжимая ладонь Марлен она плачет, рыдает взахлеб. Рыдает, не стесняясь самой себя, медсестер, снующих туда-сюда, меняющих капельницы, Юрая. Да он и не посмел ее осудить. У них одно горе на двоих. Но Линн каждый раз плачет так, словно уже смирилась. Словно ничего уже не изменится. И Юраю становится страшно. Страшно и за Марлен, и за Линн. И за себя. Что будет, если она не выкарабкается? Он ненавидит себя за то, что допускает эти секундные слабости, за то, что на мгновения теряет надежду. Дни тянутся, словно резина, и ничего не меняется. Врачи махнули рукой на темнокожего паренька, дежурящего под одной из многочисленных палат. И теперь Юрай круглыми сутками сидит в палате Марлен, изо всех сил пытаясь не уснуть. Тот же самый сюжет в урывках уже не сна, а почти потери сознания, и Юрай перестает придавать ему значение. Это просто бесплодные мечтания его уставшего сознания. Но в один момент все меняется. Марлен с трудом разлепляет губы и хриплым, почти неразличимо тихим после долгого молчания, голосом просит: - Отпусти меня, Юрай. Пожалуйста. Мне так больно. Отпусти меня. Юрай просыпается с бешено колотящимся сердцем и чувствует, как ладонь Марлен сжимает его руку. Как в замедленной съемке он видит, что зигзаги стали линией, что в палату набежали врачи, и что Марлен увозят в операционную. Линн приходит вечером, как обычно, но сегодня она почти не выглядит грустной. - Она приходила ко мне во сне сегодня. И попросила ее отпустить. И я пообещала ей, что мы ее отпустим. Юрай бьет кулаком по стенам, орет что-то до хрипоты, а потом оседает на пол. Он знает, чувствует, что Марлен не вернут обратно в эту палату за белой дверью. Ему больше не о чем просить. Когда через несколько часов в палату придет врач, чтобы сообщить ужасную весть, он никого в ней не застанет.