100 дней Росситая

***

      Это было большой тайной, но Россия терпеть не мог Китай.       Пары дней хватало, чтобы все вокруг начало его бесить: шумные улицы, голоса торговцев, попытки втюхать что-то и криво произнесенные иностранные слова, но особенно — люди, мелкие, желтокожие, с мерзкими опухшими лицами, шумными глотками и загребущими ручками, противно суетящиеся кругом и пытающиеся перед всеми вокруг выслужиться.       Китайцы… Из всех мерзких народов, право, самый мерзкий народ!       И даже не доехав до столицы, он уже начал срываться, кричать на слуг, и даже замахиваться кулаками. Будь его воля, Иван бы и ногой не ступал на почву восточного соседа, но Поднебесная была бесконечно перспективным союзником, и потому приходилось, стиснув зубы, терпеть общество очередной вонючей обезьяны.       И до чего же злую шутку сыграло с ним сердце!       Сперва Ван Яо тоже показался подобным его людям: Иван избегал глядеть в его узкие глаза, нехотя пожимал руку, через силу вел разговор; однако потом, уединившись в беседке, они ночь напролет обсуждали философию Коперника и драму Аристотеля, и мерзкие узкие глаза Китая вдруг стали казаться невероятно светлыми и умными; а потом, уже утром ненадолго заснув, Иван видел их во сне, и тянулся к ним, и после пробуждения сердце болезненно, отчаянно колотилось.       Иван заболел.       Любовь зла — полюбишь и китайца.       Нет, слуги, торговцы, министры — все они все еще казались России неприятными, похожими на желтых свиней; однако стоило Вану Яо заговорить с ним, или хотя бы просто появиться в поле зрения, как ноги Ивана становились ватными, руки потели, а во рту пересыхало.       И, не выдержав, он зажал Китай в углу.       — Чародей, — стонал Иван, зарываясь носом в его волосы и с остервенением прижимая губы к его лицу и ушной раковине. — Колдун, ворожей… Ведь приворожил, да? Ведь приворожил… Я думал, только цыганки умеют, а нет, оказывается, ты тоже… Злодей, демон… Отравил меня, свел с ума меня! Как же жить мне теперь, когда все, что в голове и сердце — все ты?..       Он прижимал Китай к углу, целовал, хватал за все места и горячо, страстно стонал ему в губы; он стискивал Китай и до боли вжимал в свое тело, он шептал, осыпал оскорблениями и комплиментами, горел, безумствовал; грешное сердце его было слишком маленьким для всей той любви, что поселилась в нем, сильное тело его было слишком слабым для того, чтобы удержать чувство в себе.       Иван тонул в нем.       Любовь переполняла его настолько, что хотелось съесть Ван Яо, съесть, задушить, у всего мира украсть его, и чтобы мерзкие глаза его принадлежали лишь одному Ивану, чтобы мелкое, вертлявое тело его никогда не лежало в чужих руках…       По счастью, тогда, когда Россия прижимал его грудью к холодной стене и кусал за плечи, глаза Китая так же не были равнодушны.       И Иван с бесконечным ужасом осознал, что прекраснее этих глаз в целом свете нет.

***