Грязь и стыд

Брэндон Салливэн проснулся. Но не в семь утра, как обычно в рабочий день, а в неопределенный час ночи, стоя, прижатый спиной к стене у мусорных баков. Глаза слепил фонарь, в свете которого проносились мелкие дождевые капли. В грудную клетку что-то больно упиралось. Приглядевшись, он обнаружил, что это кулак, сжимающий на груди его рубашку. Брэндон поморгал, сфокусировал взгляд на лице напротив и понял, что его собираются бить. Хоть черты почти неразличимы против света, по оскалу сразу ясно, что бить будут за дело. Праведный мститель только что зубами не скрежещет. Нет, понял Брэндон, не скрежещет. Он с ним разговаривает. - ...что ты там предлагал? - напрягая внимание, разобрал он. Брэндон затерялся в догадках. Что он предлагал? Невесте? Сестре? Матери? Восьмилетней дочке? Немецкой овчарке? Нравственный закон в нем чувствовал себя куда бодрее, чем вестибулярный аппарат. - Кому предлагал? - обреченно спросил он. Ирландский акцент, сглаженный было годами пребывания в американской языковой среде, спьяну вновь прорывался ясно, как в юности. Если долго смотреть на чужое лицо впотьмах, то оно начинало расползаться и становится каким-то диким и пугающим, поэтому Брюс сжимал веки периодически, чтобы, вновь открывая их, увидеть нормальное мужское лицо напротив. «Он выше. Может, старше. Какая, к чертовой матери, разница? Брюс, соберись, твою мать. Куда мы смотрим? Какого цвета у него глаза? Походу этот вообще не понимает, что происходит». Картина собирается по кусочкам. Внешность. Акцент. А потом звонком в голове, достаточно громким и чистым, чтобы даже пьяные мозги Робертсона это поняли, сообщается – он не американец. По крайней мере, не коренной. Акцент чем-то напоминает шотландский, но более скомканный. И это искривление гласных. Точно. Он - ирландец. Шотландец, ухмыляется, почти смеется. Не отпуская чужой рубашки, подносит вторую руку к лицу и несколько раз бьет собеседника, если это можно назвать беседой, по щекам, скорее чтобы привести в чувства; может, лишь немного сильнее: - Мне, - ответил полицейский, слегка подняв голову, чтобы смотреть можно было в зеленые глаза, такие же затуманенные алкоголем, как и его голубые. - Ты ирландец, что ли? – Почти уверен в ответе, но все равно задает этот вопрос. Он чувствует, что алкоголь начинает кружить этот маленький переулок. Стены, асфальт вымощенный кладкой. Закрывать и открывать глаза становится все менее результативно, отчего злость вспышкой возникает в воспаленном алкоголем сознании шотландца и он резко ударяет собеседника. Правила везде одни и те же. - Отвечай быстрее, мудак! – Кричит Брюс и хмурится, в очередной раз закрыв и открыв глаза. Голова мотнулась влево, хрустнули шейные позвонки, вправо, влево, перед глазами мелькали белые полосы. Затем свет фонаря замедлился, остановился и выхватил из темноты очертания виска и челюсти. Щетина блеснула оранжевым, как медная проволока. - Мне, - губы искривила издевательская ухмылка, в контрасте с неутолимой, синей, плещущей из глаз яростью. Вот, сейчас. Робертсон, чтобы замахнуться, малость перенес свой вес назад, и Брэндон, лишившись поддержки, стал заваливаться вниз. Удар, первоначально нацеленный в зубы, пришелся в скулу, но не затормозил его падение. Он рухнул на колени и, чтобы не распластаться на земле, крепко обхватил Брюса руками поперек туловища и уткнулся лицом куда-то ему в живот. Стало темно и тепло. Пахло табаком, потом и дешевым стиральным порошком. Глаза щипало - от удара выступили слезы. - Ирландец, - согласился Брэндон, вспомнив вопрос, и ощутил еще и собственный запах перегара. - Из Белфаста. Насчет мудака тоже было не поспорить. Но когда Брэндон услышал, что его предложение было адресовано совершеннолетнему представителю вида Homo Sapiens, от сердца все же немного отлегло. Достиг возраста согласия и в состоянии вербально высказать возражение. Брэндон на досуге хорошо изучил те статьи уголовного кодекса, которые считал к себе применимыми. И не находится под действием опьяняющих веществ, понадеялся Брэндон. Во всяком случае, гораздо трезвее его самого. Конечно же, он ирландец. Сколько раз Брюс говорил, что большинство ирландцев – геи, вот оттуда и вырождение нации. Все потому, что ирландцы любят трахаться с мужиками. Они думают не о местных, хорошеньких и не очень, шкурках, а о мужских задницах, и вот он – корень проблемы. Для полицейского все вокруг плыло, но, как и любого недоноска, кружащийся закуток можно было приструнить. Его собеседник. Ирландец. Он выглядел сейчас жалко. Пьяный, не соображающий, что происходит. Это вызывает желание глумиться. У Брюса всегда было так по отношению к другим, и он не мог это изменить, хотя, пожалуй, вернее будет сказать, что он не хотел этого менять. Чтобы хорошо и припеваючи жить, нужно запомнить одно правило: либо ты, либо тебя. Правила везде одни и те же. Цепкие руки схватили шотландца где-то в области торса. Пьяница вообще не держался на ногах, более того, он чертовски неудачно качнул Робертсона, и тому пришлось сделать шаг назад и перенести свой вес на другую ногу, чтобы не упасть в грязь и не позволить этому пьяному ирландскому мудаку свалиться сверху. Тем не менее, теплый воздух изо рта обдал живот и заставил тело волну мурашек пробежать по коже, хотя этого и не было видно. - Трахаться, значит, хочешь? А, пидор, - он сказал это не оскорбительно, как ни странно, скорее просто констатируя факт. Насколько возможно было сейчас полностью не понимать ситуацию, так вот, в зеленых глазах, мутных, как дно бутылки из-под односолодового скотча, было все то непонимание. Пусть Брюс увидел их ненадолго – после падения лицо скрылось где-то на уровне заляпанного сахарной пудрой от ванильного эклера живота. «Значит, США. Страна свободных нравов. Тут разодетые и не очень гомики просто могут подойти к нормальному мужику в баре и предложить перепихнуться? Ошибочка!» С карниза на макушку сорвалось несколько ледяных капель. Потом опустилась тяжелая рука. Другая рука в это время у него под носом торопливо дергала пряжку, расстегивая ремень. Следующий запах, который ударил в ноздри, напомнил Брэндону о доме. О далеком, канувшем в прошлое ирландском доме, где десятки неожиданностей подстерегают тебя на пути, когда ты крадешься вниз по лестнице в обманчивой тишине, под жужжание бьющейся в стекло одинокой мухи, и когда ты почти добрался до входной двери, тебя толкают к стене, выдыхая дым, раскрывают твой рот мокрыми губами, в предплечье тыкается окурок, ты дергаешься, прикусываешь чужой язык, получаешь удар кулака в солнечное сплетение, сворачиваешься на полу, пока с тебя стягивают тренировочные штаны. О доме, в котором всегда есть что-то, что способно искупить вину или хотя бы смягчить наказание, даже не только твое. Есть некое почти безопасное прибежище, некая положительная константа, состоящая из телесного тепла, влаги, запахов, слабой предсказуемой боли. О доме, который, в сущности, всегда с тобой. Брэндона Саливэна и сестру его обоих с детства изгрызла вина, подобная двуглавому псу со средневековых ирландских орнаментов. Брэндона - за то, что ему не удалось полностью отвлечь отца от сестры, а Сисси - за то, что брат вообще пытался его отвлекать. Сисси всегда до последнего рвалась убежать, а когда было уже ясно, что не вырваться, голосила так, что чуть не перекрывала орущий телевизор. Надо сказать, ее полное имя "Сэйрси" в переводе с ирландского означает "свобода". А Брэндон быстро понял, что, если не возражать, а наоборот, то все как-то глаже проходит. Имя "Брэндон" означает "дрок, ракитник". Словом, растение. Брэндон терпеть не может общаться со сестрой, потому что она всем своим поведением снова и снова тыкает его носом в то, насколько он виноват. Отец умер, как настоящий праведник, во сне: вскрытие показало массивное кровотечение из прободной язвы желудка. Соседи говорили: допился. Думали, что после него и на гроб-то не хватит, и были весьма удивлены, когда узнали о сумме оставленных Салливэном сбережений. Хватило и на гроб, и на обучение на магистра управления бизнесом для Брэндона, и на театральный колледж для Сисси, и на медицинскую страховку для вдовы, включая дорогостоящее лечение от рака, которое, впрочем, не помогло. Такой вот случился широкомасштабный хэппи-энд. Даже проживая в ханжеско-пуританской Америке, Брэндон в графе "вероисповедание" пишет "атеист". Покойный Патрик Салливэн так и не смог сделать из сына доброго католика. Но что-то ему все же удалось. Брэндон делает минет божественно. Как и прежний акцент, старый навык возвращается легко. Брэндон не утратил его, а даже обогатил, хотя в последнее время как правило был принимающей стороной. В общем, как говорится, мастерство не пропьешь. Он сосет с любовью, он нежен и изощрен, он обучен слюни свои держать при себе, а не пачкать чужие брюки, он принимает член Брюса приветливо, он не возражает, когда его хватают за волосы и насаживают поглубже, он берет до самого горла, утыкаясь носом в жесткие рыжие волосы на лобке (и то сказать, с обычным Салливэновским размером Робертсону не тягаться). Брэндон, твой отец стал пидором из-за тебя, ты очень виноват. Он чисто, без остатка, глотает, и чуть подождав, выпускает член медленно, как будто ему жаль с ним расставаться, и взглядывает вверх, все еще крепко держась за бедра Брюса. - Все в порядке? – спрашивает он. Он не пытается спрятать брюсово хозяйство обратно – не уверен сейчас в своей мелкой моторике и в том, что не завалится набок. Что будет, если построить спичечный домик на двух спичках? Будет ли он стоять? А вот член стоит. И он, как известно, стыда не имеет. Особенно, если это член, прикрепленный к Брюсу. Для него стыд - непозволительная роскошь, но даже если ему и захотелось бы этот стыд заиметь, то где, спрашивается, ему его брать? «Ну, же. Давай. Давай! Мелоди из Сторновея. Та, что с огромными сиськами. Блядь, да, сука. Агата из Аймута. На четвертой странице. Шикарная задница. О, да. Бери глубже! Этот чертов ирландский гомик из Нью-Йорка!» Движения резкие, грубые. Пальцы вплетаются во влажные волосы, рывком дергая так, как удобно самому Робертсону. В конце концов думать о других никогда не было его миссией. Думать о себе – сколько угодно, но другие – пусть сами о себе думают. Спасение утопающих дело рук самих утопающих. Шотландец за свою жизнь повидал множество шлюх. Каждый зимний отпуск -стандартный заход в Амстердам, будь неладно это мудачье из совета, что лишило его ежегодного отпуска. Там он трахал множество разных девок. Сзади, спереди, на четвереньках. Давал в рот, смотрел, как они играют с собою вибратором. И этот минет был одним из самых качественных. Пожалуй, детективу-сержанту никогда бы и в голову не пришло, что этот пьяный ирландец может так отлично отсосать его болт. Пожалуй, это компенсировало то, что он был мужиком. Ведь, по сути, сейчас он является ртом, который чертовски хорошо делает свою работу. «Да, сука, да! Давай! Оххх… Блядь». Позвоночник резко прошибает током, рука сжимается в волосах, последний раз натягивая чужой рот на собственный член до основания и отпускает. В отличие от этого жадного рта, который не сразу выпускает хозяйство Брюса. «Похотливая сучка, иди к папочке Брюси». Член съеживается на холоде после резкого оргазма и шотландец спешит его убрать в трусы, застегнув прилично расшатавшийся зиппер. - Какой же мудацкий вопрос, - оскалившись, говорит полицейский и ухмыляется. - Вставай, блядь. Брюс оттолкнул от себя ирландца, чтобы тот прекратил хвататься за его тело. Достав табакерку, он открывает её и делает резкий вдох сначала правой ноздрей, затем левой. По телу пробегает разряд, а по голове словно поползли пауки, перебирая грязные волосы своими мелкими лапками. Сила резким потоком приливает к телу. Опьянение отступает и все начинает замедлять свой темп. «Ты получишь. Получишь то, что хочешь. Мы дадим тебе это.» - Вставай! – кричит Брюс, хватает ирландца за грудки и поднимает на ноги. Смотрит в чужие глаза, улыбается и говорит, подтянув к лицу табакерку: - Нюхай, - слова звучат, как приказ, коим они, на самом деле, и являются. Итак, они снова оказались лицом к лицу. Брэндон видит синие глаза и улыбку, такую добрую-добрую. Он вдыхает - не с таким лихим свистом, как хозяин табакерки, но привычно-резко. Там что-то знакомое. Другая ноздря подтверждает его догадку. Он понимает, что последует дальше. Он к этому не готов. Ему хочется еще хоть немного не трезветь, чтобы продолжилась эта передышка, когда не надо строить из себя все то, чем - как ему прекрасно известно - он не является. Он от этого очень устал. Почти так же, как от проблемы "куда спрятать эрекцию", которую ему сейчас предстоит решать. Опять. В голове неотвратимо проясняется. Поднявшись с колен, Брэндон с облегченным вздохом привалился к стене: таким образом он, во-первых, сэкономил еще немного энергии, во-вторых, подав бедра вперед, продемонстрировал свое состояние. - У тебя сигаретки не найдется? - спросил он, чтобы выиграть время. И почти без заминки вытащил курево из протянутой помятой пачки "Мэйфэр". Таких он не видел с тех пор, как покинул Объединенное Королевство. Кокс заставляет все дребезжать вокруг, словно бы все сделано из какого-то гребаного стекла. Реальность пульсирует. Новый поток сил накрывает с головой, пальцы покалывает, наполняя этим эфемерным притоком, который волнами разбивает тело. Первая волна. И вот Брюс уже чувствует, как в штанах снова набухает член. Вторая волна. Ирландец вдыхает предложенный кокаин. Делает он это явно не впервые. Третья волна. Просьба о сигарете, и рука, которая покрылась синими венами, залезает в карман, чтобы достать пачку и протянуть её страждущему. Никогда до этого Роберстон не рассматривал объект одного с собой пола как нечто привлекательное, и сейчас, он будет говорить себе так, дело лишь в наркотиках, алкоголе и не вовремя распрямившейся пружине в штанах. Шотландский коп в сраной незнакомой стране держит сраного пидора и собирается устроить то, что никогда бы не сделал в своей родной белой Шотландии. Его никто не знает. Правила всегда одни и те же. - Мы идем к тебе. Брэндон закурил, напряженно раздумывая. В жизни он мужчин к себе домой не приглашал. И раскрасневшийся тип, который щурится на него через сигаретный дым, не выглядел как кто-то, с кого хотелось бы начинать. Как опасный психопат он выглядел, вообще-то. Много общаясь с людьми, Брэндон научился ухватывать их суть уже в первые секунды знакомства. - Давай лучше в отель, - дружелюбно предложил он и добавил: - Извини, я что-то не расслышал, как тебя зовут, - бессознательно повторяя формулу знакомства, привычную в Лондоне, чьи жители ревниво таят друг от друга свои имена на протяжении всей вечеринки, чтобы обменяться ими при прощании с теми, к кому возникло особое доверие. - Мне абсолютно плевать, где мы будем это делать, - отхаркиваясь, шотландец плюет на брусчатку, попадая между стыков двух кирпичей, - правила хорошего тона гласят представляться первым. «Правила хорошего тона? Брюс, ты серьезно?». Потрать чужое время, чтобы мудак не потратил твое. Правила игры везде одни и те же. - Брэндон, - пожимает Брэндон плечами, и добавляет нехотя: - Салливэн. Он делает это, чтобы не вызвать у Брюса раздражение, хотя вообще-то представляться по фамилии в такое время суток не привык. - Брюс Робертсон, - «мудак», хочет добавить коп, но отвлекаясь, закуривает сам, - а твое имя? Не заставляй меня требовать с тебя документы, - с грязной ухмылкой говорит Брюс и чешет подбородок, запуская пальцы сквозь рыжую щетину, которая больше напоминает ржавчину. «Надо купить чертовы лезвия и сдать штаны в прачку. Она специально меня бросила, сучка! Знает же, что я не умею пользоваться этой гребаной стиральной машиной!». - Пошли. Брэндон двигается в путь вслед за целеустремленно шагающим вперед Робертсоном. Идти как-то странно: кажется, что земля очень далеко внизу. Да и эрекция не сказать, чтобы помогает делу. По-прежнему накрапывает мелкий дождь, влага оседает на волосах, постепенно добираясь до кожи. Постепенно он понимает, куда они направляются. В окрестностях есть только один отель, Брэндон его тоже знает. Именно сюда он водит тех, кого благоразумие не велит приглашать домой – такие экземпляры и среди женщин встречаются. Дополнительный плюс отеля в том, что Салливэн живет неподалеку: удобно сматываться, когда дама заснет. Портье-кубинец, которого Брэндон уже видел здесь пару раз, улыбается из-за стойки. Очевидно, не из вежливости, а оттого, что ему хочется заржать. Вообще-то веселье - перманентное состояние любого кубинца, но у этого для смеха есть конкретные причины. Именно в его дежурство, вспоминает Брэндон, он привел сюда особенно причудливый образец самки человека, и вот сегодня всё еще похлеще, прямо как по заказу. Или не похлеще, все-таки та была победительница подпольных женских боев в категории от ста двадцати килограммов. Кстати, она тоже была пьяная. Правда, Брэндон хоть сам тогда был трезвый. Он оглядывает себя - мама дорогая. На этот раз по нему хорошо заметно, что он повалялся в двух-трех лужах. И в четвертой постоял на коленях. - Как всегда, наличными? - спрашивает администратор. Брэндон кивает - кредитку он по вечерам с собой не берет - и кладет на стойку две сотни. Делает он это машинально, не задумываясь, что может существовать какой-либо другой вариант. Доставая деньги, он привычно перебирает чуткими пальцами содержимое кармана: водительские права, проездной, презервативы, смазка. По пути в номер Брэндон, несмотря на весь потраченный на него кокс, все же спотыкается, выравнивается, опираясь о плечо Брюса, и делает судорожный вдох (под кокаином воздуха не хватает постоянно), коротко ткнувшись носом в немытую макушку. Его охватывает радость и удивление. Как правило, ему нравится, как пахнут женщины и не нравится, как пахнут мужчины. 90% мужчин. Брюс относится к 10%. Все настолько просто. Наверное, дело в каком-нибудь фрагменте генетической цепочки, или в группе крови. Это, как ни странно, и наиболее полная гарантия принятия человека таким, какой он есть, потому что такие биологические характеристики уж точно не меняются, в отличие от настроения, морально-нравственного уровня и гендерной принадлежности. - Извини, - говорит он. Для типичного американского офисного работника 2010-х не извиниться, случайно толкнув спутника – все равно что для обычного человека не сказать «бля», уронив в лужу свежую, только что вынутую из пачки сигарету. В крайне зажравшемся, изнеженном и бесхребетном нью-йоркском обществе начала второго тысячелетия общепринятая вежливость зашла куда дальше дежурных улыбок. Сегодняшние служащие американского мегаполиса блистают в общении утонченной куртуазностью парижских вельмож восемнадцатого века. Они добавляют к любой сколько-нибудь спорной фразе «Это, конечно, только мое мнение», после длинного рассказа вставляют «Извините, я, наверное, утомил вас своей болтовней», на что принято отвечать: «Что вы, это было поистине захватывающе», то и дело благодарят, восхищаются, спрашивают собеседника, все ли у него в порядке, и не возражает ли он, если они, например, переставят стул или приоткроют окно. В среде нью-йоркского офисного планктона невозможно сколько-нибудь гладко продвигаться вверх, не выделяя такую смазку постоянно в больших количествах. Можно предположить, что у заместителя коммерческого директора, каковым является Брэндон Салливэн, этот процесс происходит на автомате. Шагая по коридору, Брэндон замечает: что-то не так. Стыд, обычно затихающий на время загулов, сейчас никуда не делся. Брюс – отклонение от его обычных правил. Нет, было дело... Но гей-клуб – место, где собираются люди, совершившие такой выбор сознательно. Сегодня же Брэндон, по всему судя, на этот выбор повлиял. А значит, пал куда ниже. Мокрые штанины холодят колени. Брэндон входит в номер привычно, как к себе домой. Бывал ли он раньше именно здесь, он не мог бы сказать, комнаты в этом отеле все одинаковые. Целоваться он ни к кому первым не лезет. В этом деле у каждого свои правила, даже у шлюх зачастую: что угодно, но не целоваться. У него одного никаких правил нет. Он не делает резких движений в сторону Брюса. Даже никакого настойчивого зрительного контакта. Поднял взгляд, встретился глазами, снова посмотрел вниз. - Пойдем, помоемся? - ненавязчиво предлагает Брэндон и кивает на душ. И где он подцепил этот зазывный взгляд? На высококлассных профессионалок Салливэн не разоряется, довольствуясь подрабатывающими студентками. Может быть, за годы интенсивной сексуальной деятельности Брэндон развил в себе чуткий радар, подсказывающий, чего сейчас ожидает партнер. Вдобавок к сиюминутным причудам, он воспринимает и более постоянную жажду. Он подсознательно транслирует ощущение надежности, спокойствия и безопасности. Дело в том, что он еще не встречал человека, которому бы этого не хотелось. Кажется, в глубине души этого хотел бы даже его отец, но у Брэндона не получалось дать ему это, никак, хоть наизнанку вывернись. Он привык не делать резких движений, не повышать голос, не врать без необходимости. Он приучен заботиться о душевном равновесии людей, которые рядом с ним. В свое время это было ему жизненно необходимо. Эти навыки выручают его и на основной работе. Брэндон смотрит в перекошенное лицо Робертсона, но фокус внимания все время уходит от выражения куда-то глубже. В костную структуру, в синие лепестки радужки, в багряную кровь, пульсирующую под кожей. Плавным, почти незаметным движением плывущей инфузории Брэндон приближается и оказывается совсем рядом, не отрывая от Брюса глаз. Следующий удар глубоко впечатался бы Брэндону под ложечку, но в ту самую секунду, как кулак касается голубой рубашки, он напрягает пресс и уходит чуть вбок и назад, рассеивая приложенную силу. Кокаин все-таки чудесным образом повышает скорость реакции. Так что ощущения у Робертсона – как у Братца Лиса из народных негритянских сказок, когда тот влип в смоляное чучелко. Удар их только сблизил. Брэндон бережно обнимает его, массивный и прочный, как монолит ирландского отчаяния; неотвратимый, как земля, в которую уходит все электричество. Одежда, чувствует Брюс, вдруг давит и впивается, страшно жесткая для кожи с наркотически усиленной чувствительностью. А вот прикосновение губ к виску, когда Брэндон снова осторожно его нюхает, как раз мягко. Достаточно мягко, чтобы захотеть удостовериться насчет всего остального. Нет, Брэндон совсем не похож на женщину. Он жесткий, местами шершавый. Но он большой, больше Брюса, и у него длинные цепкие руки. Они обнимаются. Брэндон не повторяет свое предложение, мудро помня о реакции на него. В колени тычется жесткий край постели. * Пленка стрекочет, когда слетает с бобины. Сейчас весь мир это слетающая пленка. Брюс идет не чувствуя ног. Движение такое странное, как во сне, просто движение – словно бы, он не человек с двумя ногами, а гребанный мешок ваты. Слюны не хватает, чтобы элементарно смочить собственную глотку. Мысли крутятся в голове, как бляди, что привычно демонстрируют себя. Только, пока не заплатишь – не трогать. Правила везде одни и те же. В вестибюле отеля душно. Шотландец приспускает галстук и смотрит на портье с пренебрежением, которое, впрочем, получает не только он. Если говорит серьезно, то нет таких людей, которые вызывали у Робертсона положительные эмоции. Почти нет. Шотландец следит за тем, как расплачивается Брэндон, и хмыкает, ну, что ж – сэкономил денег. Отличный расклад – завтра он сможет купить себе пожрать даже не меняя деньги снова. «Чертовы доллары. Да кто их только придумал? Кому нужны эти вонючие бумажки? У них и истории-то нет. Кусок дерьма, как и все Соединенные Штаты. Страна полная мудаков и цветных мудаков. Что за хуйня?». Брюс чувствует, как его касается чужое тело, и по инерции помогает ирландцу удержаться. Как только тот отлипает от полицейского, то выдает блядское извинение. Нашел за что извиняться. Среди всего, что между ними произошло, он извинился за то, что толкнул Брюса в плечо. «Вот мудак-то». Оказавшись в номере, шотландец скидывает пиджак и галстук. Чертовски хочется пить. Этот пьяный ирландец ведет себя мутно. Брюс сводит брови к переносице, смотрит внимательно, почти заинтересованно. Однако, лицо словно бы само морщится выражая какие-то явно не позитивные эмоции. Шотландец подходит к Салливэну, смотрит на него. Затем вскидывает брови, словно бы собираясь что-то сказать. Яркий свет не дает фокусировать зрение достаточно хорошо. Слюна совершенно не смягчает глотку. Удар. Кулак соскальзывает, и чужие руки совершенно внезапно обнимают тело Брюса. Становится душно, полицейский чувствует, что эта близость почти душит его. Он не привык к такому. Никакой нежности. Секс это секс. Каждый получает то, что хочет. Правила всегда одни и те же. - Мы будем уже, блядь, трахаться? – Робертсон чувствует с каким трудом он выпихивает эти слова из собственного горла. Это, как блевать, когда не хочется, но, блядь, надо. Глаза поднимаются и ловят чужой взгляд. «Эта моя игра и это я тут устанавливаю правила, если ты подумал иначе – твои проблемы. Думал, что будешь диктовать условия? Ошибочка!». Брюс резко прижимает к себе за талию (другую часть тела схватить не удалось) Брэндона и целует. И это, пожалуй, чертовски хороший поцелуй. Слюна смешиваясь становится более влажной и горло уже не дерут озабоченные кошки. Можно сглотнуть и почувствовав кровать, толкнуть на неё партнера. Оказавшись сверху, смотрит в чужие глаза, задумчиво склонив голову на бок. - Будем знакомы, Брэндон, - ухмылка растягивается на губах. Сейчас Брэндон ведет себя с Брюсом, как с женщиной. Это же должно подойти? - думает он. Вряд ли такая большая разница? Сам бы он не возражал. Хотя глупая какая-то мысль, против чего он вообще может возражать. Но тут поцелуй заменил тревожные мысли эйфорией, и кокаин только поспособствовал скорости этого виража. Брэндон расслабился под чужим весом, глаза сами блаженно закатились, Робертсон крепкий и увесистый. Ирландец поерзал в сладком томлении, словно его грудная клетка была ситом, сквозь которое Брюс мог просЫпаться к жаждущему центру его существа. Члены под ширинками тоже потерлись друг о друга, так что он ощутил каждую шершавую нить брючной ткани и зубец молнии и чуть не кончил. Брэндон счастливо скалится в ответ на незатейливую шутку. Но сушняк от кокаина просто адский. Это все время отвлекает. - Один момент, - хрипло говорит Брэндон и прокашливается: горло саднит, тоже от порошка, что ли, странно. Ах да. Он аккуратно складывает с себя Брюса, отправляется в ванную, долго и шумно пьет из-под крана холодную воду, пока внутренности не превращаются из пустыни Сахара хотя бы в песчаный пляж Нью-Джерси. Тогда он вынимает стакан из держателя над раковиной, моет его, наливает воды и приносит в комнату. Он молча отдает стакан партнеру, а сам достает из кармана пиджака презервативы и бросает на тумбочку. Поймав скептический взгляд, поясняет: - Я это не ради себя. Тело ощущает мир остро, сознание ощущает мир расплывчато. Иногда все кружит; а вот, стоп, уже пульсирует в такт крови, что собралась в паху давящим сгустком. Удары сердца бьют в промежности. Увидев чужое лицо, Брюс ловит себя на мысли, что хотел бы вмазать в переносицу с кулака. Сбитые костяшки пульсируют в такт ударам бьющейся в жилах крови, которые пронизывают член. Кажется, что в комнате действительно жарко, и полицейский чувствует, как холодные капли пота пробегают по телу и собираются где-то на боках, оставляя влажные дорожки. Робертсон оказывается уже рядом на кровати, а Брэндон вылез из-под него, отправившись утолить жажду. Это отличная идея. Словно прочитав мысли Брюса, ирландец возвращается со стаканом. Робертсон кивает и делает два больших глотка, остальное опрокидывая на голову и тело. Холодная вода приятно покалывает горячую кожу, и белые, слегка посиневшие от кокаина, пальцы впутываются в пуговицы у горла. Ловкими движениями расстегивая рубашку, он обращает внимание на гондоны и поджав губы, хмыкает. Слышит ответ и улыбается, облизывая губы: - Ты СПИДом болеешь что ли? Вопрос о СПИДе в таком контексте хорошо понятен. Вид у Брэндона сейчас не цветущий: щеки запали, скулы заострились. В этот промозглый март он мог бы без грима сняться для плаката «Остерегайтесь весеннего авитаминоза». Последние два месяца Салливэн горит на работе, отбеливая свою репутацию после внепланового отпуска по семейным обстоятельствам (болезнь сестры). Ну и всего остального никто не отменял. Он не помнит, когда он в последний раз высыпался. - Два месяца назад не болел, сейчас не знаю, - исчерпывающе объясняет Салливэн случайному партнеру, который, впрочем, задал вопрос походя, без особого беспокойства. Вообще-то, с глумливой ухмылкой, которая отдается жаром в паху. При сексе Брэндон всегда пользуется презервативами, но, конечно, не при минете. «При незащищенном оральном сексе с мужчиной риск для «принимающего» партнера составляет 0,04%, - прочел он на сайте соответствующей тематики. - Для «вводящего» партнера риск практически отсутствует, поскольку он соприкасается только со слюной (если, конечно, во рту «принимающего» партнера нет кровотечения или открытых ран). Пока в мире не было зафиксировано ни одного случая передачи ВИЧ вводящему партнеру (для принимающего партнера, контактирующего со спермой, риск выше). Но, тем не менее, низкий среднестатистический риск в данном случае – не повод вздохнуть спокойно». Вот и Брэндон думает, что не повод. Он сдает анализ крови каждые три месяца. Пока отрицательно. Тряхнув влажными волосами, справившись с рубашкой, он скидывает её на стул рядом. Воздух, все такой же горячий, обдает тело, лаская обнаженную кожу, что вмиг потеет, охлаждая её обладателя. Растерев веснушчатые плечи, Робертсон запрокидывает голову и быстро расстегивает ремень, зиппер на молнии брюк. Штаны летят в другую сторону и Брюс, ухмыльнувшись, смотрит в чужие глаза. Губы трескаются от резкой улыбки, и Брюс цепляет и резинку черных боксеров влажными пальцами, стягивая их к чертовой матери. На побелевших губах выступает кровь. - Давай быстрее, я заебался ждать, - шотландец буквально выплевывает слова, глядя с неким презрением на партнера. Действительно ли испытывает он нечто подобное? Да хуй его знает, но для Робертсона свои чувства являются гораздо большим болотом, вязким и топким, нежели чужие. Самообман - главный из пороков полицейского, которым он наслаждается. Почему же ему надо отказывать себе в том, чтобы думать то, что ему хочется, даже если это не правда. Встав на колени, он проводит рукой по животу, кажется, о чем-то задумавшись на секунду. К примеру, о том, что он не собирался трахаться с мужиком в мотеле. К тому же, с гребанным ирландцем. В гребанном, мать его, паршивом отеле. Хотя, какая разница? Главное – секс. Не важно с кем. Не важно, где. Если Брюса устраивает расклад, то на остальное похуй. Просто надо чаще трахаться, и тогда все проблемы, которые кажутся более или менее важными – исчезают; потому что они ни черта не важные. В отличие от хорошего траха. Все может решить секс, шотландец уверен в этом. Свято верен своим взглядам, он проверял это не одним годом своей жизни. Правила игры всегда одни и те же. Брэндон зачарованно следит за тем, как Робертсон раздевается. Девушек он просит растягивать этот момент. Брюс не медлит, но делает это странно: неожиданно. Так же неожиданно выяснилось, как он моется. Кровавое «Давай быстрее». Льдисто блеснули в ответ удивленно раскрытые зеленоватые глаза. Точно такого же оттенка рубашка полетела на стул, брошенная не глядя; затем белоснежная футболка. Рот ирландца открывается, когда он видит, какую позу Брюс принял в конечном итоге, когда встал на колени и оперся о диван. Брови страдальчески поднимаются домиком. Крайнее возбуждение борется с совестью: Брюс ведь и разглядеть его не успел. Анальный секс в исполнении Брэндона Салливэна не пользуется большим спросом. Бывают, конечно, любительницы острых ощущений, но редко. Если Брюс сейчас оглянется, он поймет, почему. Салливэн сдирает с себя брюки вместе с бельем и являет себя во всей красе. Помните сцену с бейсбольной битой? Так вот, не очень уступает размерами. Он опускается на колени у Брюса за спиной. Придвигается, накрывает собой голую веснушчатую спину, коленом расталкивает ноги на паркете. Ставит локти по обе стороны от уже упирающихся в край кровати локтей. - Не боишься, что больно будет? – говорит он на ухо. - Еще и под кокаином. Ему-то кокаин усиливает ощущения так, что и обычный секс на грани боли. Брюс чувствует чужое тело, отчего дыхание спирает, а в голове начинает пульсировать то ли мысли, то ли кровь. - Ты все равно следующий, дорогуша, - наполовину со смехом выдает шотландец. По коже пробегают мурашки и кажется, что-то пытается напомнить Робертсону, что он – не пидор. Если он продолжит в таком духе, то точно заболеет СПИДом. Так как, по разумению Брюса СПИДом болеют только пидоры и наркоманы. Сознание полицейского сейчас танцует, и это не ебанное красивое выражение. Движение вперед, несколько назад. Такое ощущение, что он сожрал, мать его, кетамина. Он слышал о том, что его выпаривают в порошок. Слышал он это, то ли от Рэя, то ли, когда сам работал в отделе по наркотикам. Тело кажется тяжелым, жарко и душно, Брюс ведет одним плечом назад и переводит взгляд на зеркало, которое стоит вкупе с столиком для всяких бабских причиндалов. «Что за? ТВОЮ МАТЬ!». Шотландец шарахается, но не так сильно. Несколько раз сильно закрывает глаза, чтобы попытаться придти в себя. Сердце стучит, как бешенное. В горле пересыхает. Открывая глаза, чтобы сфокусировать взгляд, вновь встречается с зеркалом. Его глаза резко распахиваются. «ТВОЮ МАТЬ!». Острый локоть вылетает назад. Без этого удара салливэновская печень, после всего пережитого ей сегодня, вполне могла бы обойтись. Брэндон плохо справляется с неожиданностями. Сейчас он растерян. Он хватает Брюса, толкает его на пол, с глухим стуком прикладывая спиной и затылком о паркет, вцепляется в плечи до синяков и грубо встряхивает. - Ты мог бы просто сказать!.. – орет он ему в лицо. Его рука спускается вниз, скользнув по груди и животу Брюса. Длинные пальцы обхватывают член, которому перемена обстоятельств вроде бы нипочем. - …что передумал, - продолжает Брэндон уже спокойнее, двигая рукой уверенно, но неторопливо. Вообще-то, это действительно то, чем он занимается, чтобы успокоиться. Правда, сейчас он дрочит не себе, но какая разница. Он внимательно смотрит в бледное, несколько дезориентированное лицо, на яркое пятно еще не засохшей на нижней губе крови. Его собственный член тихонько трется о довольно плотное бедро Брюса, жесткие холодные колени сжимают ногу. Брюс понимает в этой цепкой, но нежной сейчас руке, что имеет смысл лежать спокойно и не дергаться. Приятно, но слишком медленно – раззадорить, но не удовлетворить. Брэндон склоняется ниже и очень осторожно, кончиком языка слизывает с его губы кровь. Робертсон не успевает сообразить, когда его роняют на пол. Картинка слишком смазывается, удар приходится между ударов грудной клетки и это заставляет полицейского сделать несколько попыток продохнуть. Есть отрыв. Воздух наполняет легкие, а картинка все ещё кружится. Перед глазами все плывет и вместо чужого лица он видит то, что напугало его раньше. «Твою мать». Мех пропадает, оставляя только слегка влажную кожу и морда превращается в лицо. Звериные очертания уступают человеческим. Брюс моргает, стараясь стряхнуть слезы, которые выступили от удара и совсем, блядь, не упрощают жизнь. «Это всего лишь тот гребанный ирландский педик». - Брэндон, - напоминает он себе имя партнера, но почти шепотом, просто чтобы убедиться. Чтобы вернуть связь с реальностью и больше не терять её. Чужие пальцы достаточно болезненно сжимают кожу. От крика Брюс только лишь морщится, демонстративно кривя лицо, дескать: «ты ведешь себя, как мудак». Он частенько смотрит с этим выражением на всех, поэтому оно получается у него виртуозно, и все одинаково понимают, что он хочет этим сказать. Будь то начальство, будь то члены Ложи. Правила везде одни и те же. В себя приводит рука на члене. Вообще, никто никогда не дрочил Робертсону, кроме него самого. Сосали – да, но дрочить? Обычно это был процесс более механизированный. Купил журнал, зашел в туалет, передернул. Вуаля! Стресса нет и ты можешь пойти купить себе пожрать или дернуть кокса и вывалиться на улицу в ближайший паб. Картинка окончательно собралась, но то, что голова Салливэна перекрывает свет, заставляет Брюса сощуриться. Язык касается губы. Шотландец знает, что у него, скорее всего, разбита губа – ударился при падении, мало ли. Это не важно, но вот рука, что двигается на члене кажется ужасно медленной. Точнее, её движения. Словно этот ирландец издевается над ним. Поднимая взгляд с языка в чужие глаза, затем проводит языком по чужому и улыбается. Наверное, он выглядит сейчас не очень. Или очень. Тут, кто смотрит. - Ну, что ты размазываешь, мудак? Мы будем трахаться? – Голос хриплый и саркастичный, а на губах застыла та блядская улыбка. Правда, с ней он обычно смотрит на молодых девочек. Да плевать! Он уже не понимает почему он это сделал. Оказался тут с этим Брэндоном, лежит голый, мотивирует поскорее заняться сексом. Хотя, это, как раз объяснимо. Секс – лучшее лекарство. Чтобы не думать, игнорировать и делать вид, что все отлично. Все чертовски замечательно и секс это все, что нужно. Правила везде одни и те же. Железистый вкус чужой крови на долю секунды перебивает все прочие ощущения. Если бы Брэндон занимался магией Вуду, то, собрав три телесные жидкости, уже, наверно, мог бы Брюса контролировать. А так... Он смотрит умным тревожным взглядом зверя, пытающегося понять человеческую речь. Брюс, понимает он, тихонько позвал его по имени. От этой почудившейся нежности он чувствует себя вконец виноватым. Вина складывается в точный, по-баховски неумолимый аккорд с выражением недоверчиво заломленных над мокрыми голубыми глазами бровей, ярко показывающих, насколько предательски Брюс обманут в самых лучших побуждениях. Итак, Салливэн прижимает заплаканного и слегка окровавленного мужчину к холодному полу и собирается заняться с ним сексом. Как бы низко он ни пал, через некоторое время всегда выясняется, что можно и ниже. Но сейчас, кажется, уже некуда. Кажется, Брэндон даже под кокаином умудряется тормозить. Это может объясняться тем, что шотландец не особо щедро отсыпал педику ценный продукт, или самообладанием, вошедшим в плоть и кровь подпольщика-сексуального террориста, или парадоксальной реакцией истощенной нервной системы. Тут Брюс смаргивает слезы и в третий-раз-волшебный повторяет свое вербальное согласие (Брэндон вообще-то любит, когда его просят: это его успокаивает). А влажная заплаканная улыбка наконец-то тянет на согласие невербальное, и все наконец встает на свои места. - Если ты решил, что трахаться больше хочешь, чем драться, - осторожно уточняет Салливэн. Он отпускает Брюса, отжимается от пола, поднимается и кивает на постель. - Прошу. Не спуская с него глаз, Брэндон привычными движениями распаковывает презерватив. Брюс переходит в сидячее положение, утирает тыльной стороной ладони кровь с губы и переводит взгляд на Брэндона. Весь мир уже не так колеблется, правда, картинку все ещё трясет в такт сердцебиению, что ускорилось из-за кокаина. Язык скользит по губам, которым не хватает влаги, как и горлу. Чертово обезвоживание. После похмелья оно не такое, то есть, между принятием наркотиков и распитием алкоголя большая разница: начиная от действия, заканчивая последствиями. Хотя, казалось бы - вся эта хуйня угнетает ЦНС. Только каждая делает это по-своему. - Одно другому не мешает, - ухмыляется шотландец и поднимается, опираясь на кровать. Оказавшись на своих двоих, поджимает пальцы, царапая паркет. Ощущения от такой манипуляции пробирает до костей, до каждого сухожилия. Словно ты проводишь ногтями по доске: неприятно тебе вдвойне, по ощущениям тактильным и слуховым. Робертсон трет лицо, чтобы снять странное ощущение, которое пронизывает его лицо. Резко оскалившись, чувствует, что паутина медленно рвется. Мышцы расслабляются, а свет не дает посмотреть четко. Границы плывут. Чем ярче гребанный свет, тем сложнее что-то разглядеть и вот ведь ирония – Брэндон сейчас имеет блядский ореол. Как ангел. «Какой он, нахуй, ангел? Мудак он». Брюс залезает на кровать и проводит пальцами по груди, надавливая на влажную кожу. Оставляя красные полосы, чувствует, как все в нем обострилось. Член стоит, а в паху ноет, заставляя сокращать мышцы живота, чтобы не начать веселье раньше срока. Голубые глаза бесцельно впиваются взглядом в то, что хоть немного привлекает их внимание: лампа, картина на стене, тело Салливэна. Его член. «Твою мать». Мышцы лица напрягаются, что заставляет застыть на лице выражение крайнего недовольства. Губы поджимаются, затем поднимаются; наверх ползут и брови. «Гребанное дерьмо. На что я, мать его, согласился? Надо было внимательнее смотреть ему промеж ног. Блядь». - Знаешь, - голос хриплый, что заставляет полицейского прокашляться от застывшей в горле мокроты и смягчить его, - я хочу первым тебя трахнуть, - глядя на то, как открывают презерватив, переводит взгляд в чужие глаза и улыбается, хотя лицо его выглядит сейчас по меньшей мере не добро, а по большей – злонамеренно. Едва ли когда-нибудь кто-либо смотрел на член Салливэнa с таким неодобрением. «Что это вообще такое? – как бы говорит выражение лица Брюса. – Как оно оказалось в помещении? Уберите». Вообще-то этого следовало ожидать. Брэндон разгоняет какие-то заманчивые картины, которые успели сгуститься в голове, как туман над ирландским болотом. Зеленоватая дымка еще клубится, когда он заглядывает в глaза Брюса. Уголок длинного рта дергается в ответ на улыбку. Брэндон пожимает плечами. - Окей. Он аккуратно достает презерватив, раз уж все равно открыл пачку, наклоняется и надевает его на чужой стоящий член. Чужой? В принципе, можно сказать, практически родной, учитывая все, что он с ним проделывал несколько часов назад. Однако сейчас Брэндон касается его осторожно, точными, почти медицинскими движениями, и раскатывает презерватив по всей длине, сосредоточенно глядя вниз. Руки у него немного дрожат от кокаина, поэтому эти действия требуют всего внимания. Или потому что он делает это в первый раз в жизни. Затем Брэндон бросает последний придирчивый взгляд на результаты своей работы, обходит постель и без звука ложится лицом вниз, положив голову на руки. Он дышит неглубоко, почти неслышно. Предосудительный орган надежно вжат в матрас. Брюс смотрит на презерватив не без удивления. Точнее на то, что ему его надевают. Ему впервые в жизни делает это кто-то другой, то есть он сто раз натягивал гондон в спешке, бывало он делал это пьяным, но чтобы кто-то делал это – полицейский понимает, что он чувствует себя странно. Кокаин начинает отпускать, руки подрагивают, когда Робертсон вытягивает их и разминает затекшие пальцы. Взгляд голубых глаз плавно перетекает с члена на задницу Брэндона и губы рвет улыбка, оставляя кровавые пятна из-за сухости. Свет, который рассеивается из-за мешающей преграды в виде тела, слепит и не дает возможности рассмотреть тело нормально. Есть в этом пьяном (или уже не очень) ирландском ублюдке что-то, что заставляет Брюса смотреть на него дольше обычного. Хотя, может это кокаин держит в своих цепких пальцах его мозги и внимание, сдавливая, не давая перевести взгляд куда-то в сторону. Предельно сосредотачивая взгляд на переходе спины в задницу. «Чего это я, блядь, пялюсь на него? Дерьмо». Брэндон поднимает голову и оглядывается. - Тебе неудобно? И он с довольно озадаченным выражением на лице поворачивается к глядящему на него Брюсу, опрокидывает его на спину, переступает коленом, так что возвышается теперь над ним, касаясь ягодицами его пылающего естества и давая непривычную возможность полюбоваться из такой позиции поджарым, слегка волосатым мужиком. - Так нормально? Лицо у Салливэна внимательное и сосредоточенное, прямо как на корпоративном совещании. Когда кожа Брюса касается хрустящей накрахмаленной простыни, по телу пробегают мурашки, а руки слегка дергаются; но затем опускаются на чужие бедра. «Вот это тело». - Отлично, - стараясь не терять лицо, поэтому с улыбкой отвечает, но в глазах легко можно увидеть, что он завороженно смотрит на чужое тело, думая, да только Богу известно о чем же сейчас думает детектив-сержант. Стиснув пальцы посильнее, он пробует на ощупь фактуру чужого тела. Проводит вверх по косым мышцам и одной рукой слегка заезжает на живот. Член пульсирует, и ему не терпится, как и самому Брюсу, который переводит взгляд в чужие глаза и с улыбкой, которая выглядит совсем не приятно, начинает надавливать на чужие бедра, опуская таким образом партнера. Этот Салливэн заставляет полицейского чувствовать это блядское чувство. Любые чувства это блядский обман – любви не существует, так же, как и верности. Правила игры всегда одни и те же. Слегка поднимаясь и сам, внимательно, сведя брови к переносице, смотрит на чужое лицо, а самый пристальный взгляд каждый раз получают зеленые глаза, которые хочется выковырять и положить себе в руку, чтобы посмотреть, какие они могут быть. Блеклые, к примеру. Робертсон видел много трупов за свою служебную карьеру и это, блядь, совсем не то, что он хочет сейчас. Сейчас он хочет этого Брэндона, а остальное совсем не важно и как-нибудь само образуется, главное сейчас – потрахаться. Так, как не трахался последний месяц, ведь его лишили Амстердама, отпуска, шлюх. И может это была не такая плохая идея. Дрянная страна, но, когда тебя никто не знает – ты можешь делать все, что хочешь. Абсолютно. В конце концов, Брюс не поддается обстоятельствам, он всегда прогибает их под себя. Так что он справится и с этой оказией в виде гребаной поездки. Он резко ставит руку за своей спиной, а второй, словно клещ, впивается в чужую талию. Все так же не сводя взгляда с зеленого мутного стекла, которое является чужими глазами; улыбается и надавливает сильнее, вкладывая всю силу, которая есть у него, и которую ему любезно предоставил белый порошок. Брэндон инстинктивно напрягает бедра, гася приложенную силу. Впрочем, особой заминки нет. Даже с чисто символической смазкой, какая бывает на презервативах, сейчас больше не боли, а чего-то еще. Когда Брэндон дрочит, опаздывая на работу, то бывает, пользуется подручными предметами, чтобы скорее закончить. С этой стороны никаких неожиданностей. Рука его поднимается и повисает в воздухе. Он не уверен в том, что он сейчас может делать, и сердце заходится в панике. Он не уверен: можно дрочить или нет. Смутная, давняя память подсказывает, что это как раз то, чего делать ни в коем случае не надо, если не хочешь получить. - У тебя кровь. Он проводит большим пальцем под нижней губой Брюса, из сосудов которого, под повышенным кокаином давлением, особенно активно выплескивается насыщенно-алое. Подушечкой большого пальца Брэндон собирает густую каплю, не дав ей соскользнуть на подбородок. Облизывает палец – кажется, только этого вкуса не хватало, чтобы вернуться. Но возвращения нет, есть бесконечное к нему приближение, как кривая приближается к осям на клетчатой странице школьной тетради. Он ходит по краю. Это как-то раздирает его изнутри. Член, напротив, удобно там уместился, слишком сильно сдавленный, правда, и Брэндон начинает двигаться вверх и вниз, немного, только двигая кожу, но не заставляя его выскальзывать. Слегка придерживаясь за плечо Брюса вытянутой рукой. Крепче он хватается за его взгляд. Глаза невиданно-синие. Цвет настолько неожидан, что не дает прочесть выражение. Лицо Брэндона бледно, на нижней губе выделяется вертикальный мазок чужой крови. Непроницаемость его трескается, распадаясь на осколки заломленных бровей, пересохших морщин, жмурящихся глаз. Грозит рассыпаться. Он мотает головой и запрокидывает ее, открывая резкий угол нижней челюсти и беззащитную шею. Брюс чувствует, что встречается с неким силовым сопротивлением со стороны тела Брэндона, и это только подстегивает. Брать не так приятно, как завоевывать. Ожидание мучительно отдается в паху, сердце вышкаливает ритм, понятный лишь ему. Удары отдаются на пульсирующей губе, а если опустить глаза на грудь полицейского можно увидеть, что её трясет в такт ударам. Чужие слова звучат как-то совсем не так, чтобы Робертсона могло это заинтересовать. Кровь? Подумаешь! Для него это пустяк, который даже не заметен ему, лишь ощущение влаги напоминает, что это явно не слюни, которых недостаточно, чтобы смочить пересохшие потрескавшиеся губы. Красная кожа век, широкие зрачки и пристальный взгляд. На побелевшей коже видно абсолютно все веснушки и родинки, кожа, на самом деле, приобрела даже слегка сероватый оттенок. Палец проводит по губе, отчего и так обостренные чувства взрываются словно бы вспышками, которые загораются и гаснут, но каждый раз отдаются по всему телу, словно бы это локальный взрыв какой-нибудь красивой, но чертовски бесполезной фигни типа звезд. Проводя чуть влажным языком по губам, сдавленно выдыхает, отчего слышится свист. Ощущения давления просто сносят крышу к чертовой матери. Движения выбивают из легких этот блядский свист и голова начинает слегка кружиться. Но надо больше. Брюсу просто необходимо получить больше, лишая кислорода свое сознание. Оказаться там на секунду, так близко от точки невозврата, от черты, что перешагнув единожды – назад не воротишься. Ирландец кажется ему сейчас таким же хрупким, как снег, что выпадает в Шотландии зимой. Когда ботинок встречается с белым полотном, оно трескается и растворяется под весом, превращаясь в жалкую слякоть, теряя свой белоснежный первозданный вид. В секунду серебро превращается в грязь, и сейчас, когда Брюс трахает Салливэна, он понимает, что тот по сути тоже превратился в грязь или скоро станет ей. Правила всегда одни и те же. Робертсон не может удержать себя. Отвлекаясь на мысли, он не замечает, как начинает двигаться более настойчиво, стараясь задать собственный ритм. Ему вообще всегда нравится играть по собственным правилам, но никогда по чужим. Ведь он априори лучше, тогда какого хера ему надо подчиняться другому? Только ради собственной выгоды. И сейчас, наверное, он позволяет себе не думать о таких вещах и просто заняться сексом так, как того хочется ему. Глаза закрываются, а дыхание сбивается. Язык проскальзывает по губам, ловя очередную каплю крови, пусть некоторые уже засохли на подбородке, сокрытые от взгляда ржавой проволокой бороды, которая при таком освещение кажется почти медной. Рука шотландца проскальзывает по чужому телу, очерчивая мышцы и ребра. Надавливая пальцами на кожу, он резко перекладывает руку Брэндона к себе шею и пытается притянуть к себе его лицо, но для пущей уверенности, как может, придвигается сам и целует в губы. Смешивая чужую слюну со своей, для пикантности примешивая кровь, что никак не остановится. Грудная клетка вздымается, как бык на корриде. Глаза разлепляются медленно и с очевидным нежеланием это делать, но, когда Брюс видит снова зеленые глаза напротив, тело прошибает, и это приходится на движения бедрами, которое получается слишком резким. Охрипшим, свистящим голосом, Брюс говорит достаточно громко, чтобы его точно услышали: - Перекрой мне газ, - бросая судорожный взгляд в чужие глаза, он вновь ухмыляется заставляя тем самым свои губы покрыться ещё большим количеством трещин. Брюс резким поцелуем прижимается к губам своим истерзанным ртом, вынуждает делать ему больно, и от этого никуда не деться, Брэндона удерживает закинутая за шею тяжелая округлая рука, и он может только отчаянно смотреть, совсем близко, в синие глаза. Когда Брэндон слышит просьбу, недоуменье мелькает в его взгляде только на долю секунды, и он, к счастью, не успевает спросить «Что?» - это было бы вообще не вовремя. Он робко улыбается Брюсу в ответ. У него была одна любительница секса пожестче, бывают и такие развлечения у нью-йоркских деловых женщин. Он сжимал ей шею ладонью. Даже легкое надавливание пальцев на яремные вены уже неприятно, он на себе проверял. Ну и сейчас, когда он сверху топографически, но не по сути, он тоже может сделать что-то подобное. - Sure, (Конечно) – вырывается у него вежливое и вместе с тем непринужденное американское согласие. Брэндон может не кончать долго, для него это не проблема. Он замедляет свои возвратно-поступательные движения, сосредоточившись на task at hand. Эта задача несколько отвлекает его от собственного наслаждения, но оно никуда не уйдет – точнее, это он никуда не уйдет от сексуальной зарядки, его жизнь, как заведенные часы, и эта пружина срабатывает неотвратимо. Он просто не представляет, что должно произойти, чтобы этот порочный круг прервался. Первое, что Брэндон сделал, когда узнал, что жизнь сестры вне опасности – убежал в больничный туалет подрочить. У Робертсона шея, конечно, помассивнее, чем женская. Но у Брэндона длинные пальцы: нажимая, они дотягиваются до обеих сонных артерий; и чуткие, они ощущают тяжелый, бешеный пульс. Под подбородком шея Брюса поросла жесткой шерстью, напоминающей девичьи лобковые волосы. А трахею без опоры на твердую поверхность пережать невозможно, и это обнадеживает. Салливэн придушивает Брюса только слегка, тем более что у того и так сразу рельефно выступают вены на побагровевшем лбу, и это пугающее зрелище. Брэндон делает то же, что обычно делал для Линды, но не уверен, что это подходит. Конечно, он не спрашивает, все ли в порядке, это не имеет смысла, когда человек все равно не может ответить. Но вид у Салливэна сейчас довольно-таки вопросительный. Брюс чувствует, что главной точкой опоры становятся движения бедрами - они задают движение всего тела, всего мира вокруг него. Давящее ощущение мышц, движения - все это является главной и первой причиной, которую хочется замечать. Чужое вежливое согласие почти бесит, но шотландец слишком увлечен движениями - глаза вновь закрываются, а толчки становятся все более отрывистыми и теряют любую закономерность, становясь скорее пародией на ритм, но, кажется, Робертсону абсолютно плевать на это. Воздух перекрывается, и давление взлетает. Кажется, ещё немного и голова лопнет или, как минимум, лопнут покрасневшие губы и глаза закатятся внутрь, провожая взглядом прямую линию, что не пересечется больше с понятием жизнь. Параллельную линию. Движение становятся гулкими, а кровь прилившая к лицу заставляет слегка морщиться, то ли от давления, то ли от чего-то другого. Да и хуй с ним, по крайней мере, Брюс никогда не задумывается, почему он делает те или иные движения мимики. Слишком глупо, чтобы думать об этом. Кровь шумит в ушах, висок разрывается от бешеного ритма, а сердце хочет вырваться из груди. Капли пота выступают на сероватой в таком освещении коже. Капли стекают по расползающимся красным пятнам. Пальцы впиваются в чужую кожу, которую, кажется, можно разорвать и растоптать, как снег. Как белую типографическую бумагу. Кристально чистую, кипельно белую. По кусочку, а затем раскидать по комнате. Насмехаясь. Чтобы ещё раз убедиться, что полицейский играет в эту игру лучше всех. «Let's get things nice and sparkling clear. Fuck. Give me more». Перед глазами все плывет, а тело начинает содрогаться. Это характерные судороги перед тем, как кончить, и шотландец знает это. Свое тело он знает отлично за все разы секса или дрочки на рабочем месте. Робертсон знает, когда вот-вот и пли! Он кончит. Очертания Брэндона расплываются, но его руки говорят за него и, по сути, на остальное Брюсу сейчас наплевать. Движения уже дрожащими бедрами выходят совсем резкими и с совершенно неуловимым ритмом. Кажется, что сердце выпрыгнет или воздуха не хватит настолько, что жизнь покинет тело. И полицейский чувствует, как это подводит его к грани; чувствует, как это заводит его. Два резких толчка и с пробивающей тело судорогой, шотландец кончает, дернувшись вперед и укусив Салливэна за плавный (и достаточно привлекательный) переход между шеей и плечом. Кажется, это зовется трапеция. - Сука, - дыхание сбивается и из-за характерного акцента слово кажется каким-то совершенно незнакомым. Словно бы, его говорят на другом языке, а с учетом шипения и от чужих рук на шее, содрогающихся мышц, которые потряхивают его тело, словно ему в яйца пускают, как минимум, ток в один Ампер. Хотя, когда-то он слышал, что это смертельный для человека ток. Но кого это ебет? Точно не его. - Это. Ахуенно, - стаскивая чужие руки со своей шеи, он улыбается и проводит языком по губам, - теперь надо заняться тобой, - это, естественно, утверждение и никак не вопрос. Брюс возвращает все в свои руки и ему становится намного спокойнее и лучше. Он снова лучше. Правила игры всегда одни и те же. Но Брэндон себя уже не контролирует. Он вскинул левую руку, закрывая лицо локтем, нацеленным в потолок, а правой торопливо двигает, стиснув пальцы на своем члене. Удерживаясь на ногах, хоть мышцы у колен и ноют от напряжения. Чувствуя в заднице еще крепкий член. Все, что он чувствует, ни с чем не сравнимо, ни с чем, понимает он, задыхаясь, прямо как в первый раз. Туда он и погружается, бурно, как утопающий, вдыхая тяжелые темные воды, что смыкаются сейчас над ним. Неотвратимо извергаясь, заляпывая торс Брюса мутным и вязким, он плотнее прижимает поднятое плечо к лицу, глуша все звуки. Впервые за годы Брэндон не чувствует стыда. Он чувствует ужас. Имя "Брэндон" означает "дрок, ракитник". Имя «Брюс» означает «густой кустарник». Не дрок или ракитник, то есть куст с мелкими желтыми цветочками, а просто какой-то куст. И вместе с тем не просто куст, а очень густой. Но в принципе, тоже растение. Итак, встретились два человека, и у каждого имя значит «куст». Может быть, это неспроста. Кончает ирландец прямо на пространство между грудью и животом Брюсу и тому, естественно, это совсем не нравится. Но все настолько сюрреалистично, что в этой фантасмагории даже Робертсону кажется, что эта сперма, что стекает ему по груди вниз и собирается в складке кожи на животе, вполне уместна. Покрасневшие, может слегка распухшие, пальцы касаются чужой руки, что закрывает лицо и с силой отодвигают её. Брюс глядит в лицо и резким движением впивается в чужие губы поцелуем – прощальным, потому что шотландец чувствует, что силы покидают его, а сознание требует отправиться в страну Морфея. - А ты хорош, - издевательски выдыхает он шепотом Салливэну в губы и, оттолкнув его, выходит и стаскивает презерватив, кидая его в мусорку. И попадает, как ни странно, да ещё и с такого расстояния. Тело ничком падает на кровать, а сердце продолжает бешено биться, стучаться; но Робертсон знает, что это всего лишь очередной симптом отходняков. Закрывая глаза, он сжимается в позу эмбриона, даже не сильно разбираясь, где одеяло, на ком оно, и не лег ли он своей немаленькой тушей на него сверху. Сейчас ему на все плевать, ему нужно только одно – спать. Ведь хороший секс он уже получил с лихвой, пусть и совершенно странный. Что-то в нем непримиримо противилось этому и не хотело признавать, но голос заткнули похоть и сон – две блядские сестрички затолкали этому мудаку в глотку свои пальчики, щебеча: «Идиот! Брюс делает, что хочет!»; «Да заткнись ты, мы все равно ахуенно потрахались, а теперь пора бы и спать». Брэндон отвечает на поцелуй. Он улыбается в ответ на похвалу. Все это время в нем стоит глубокая тишина ожидания. Некоторое время он лежит на спине под краем одеяла, затаив дыхание и прислушиваясь. До него не доносится ничего, кроме мирного похрапывания. Он поворачивает голову и обнаруживает, что ждать вроде нечего. Он переводит дух. Он прислушивается к себе, но не чувствует, что куда-то надо бежать. Желать нечего, идти не надо никуда. Как будто он достиг места назначения. Это он тоже обнаруживает и никак не ставит под вопрос. Он не теряет времени на то, чтобы удивляться. Верхний свет все еще горит. Брэндон с огромным любопытством разглядывает свернувшегося рядом человека. Это Брюс. У него кожа цвета снятого молока, красные веки и темные волосы. Адреналин, который выплеснулся в кровь в ожидании так и не состоявшейся кары, все еще подгоняет сердце Брэндона. Непривычные к кокаину нервы до сих пор взвинчены. Салливэн встает и идет в ванную. Он застирывает грязные пятна на рукаве и брючинах, расправляет одежду на полотенцесушителе, ополаскивается сам. Любое наведение порядка его успокаивает. Стоя перед зеркалом, он трогает фиолетовое пятно на скуле, синяки у него появляются легко. Брэндон Салливэн похож на отца. Иногда это заставляет его дополнительно нервничать. Как сейчас, под утро, когда на щеках уже выступила щетина, а побриться нет возможности. Он отворачивается, бесшумно возвращается к кровати и долго смотрит на спящего сверху вниз. Сейчас он спокоен. То, чего он боялся, уже случилось. Он не пытается словами описать то, что произошло. Он чувствует, что это случилось, вот и все. Каждая неожиданность – просто то, с чем надо жить дальше. Выкарабкавшись на гостеприимные утесы Америки, Брэндон Салливэн почти поднялся вровень с ее обитателями. Но что-то словно тянуло его обратно, какая-то трясина разверзалась в нем, затягивая, как болото, прямо в грязь. Все эти годы, несясь сломя голову от проститутки к видеоролику, от случайной попутчицы к порножурналу, Брэндон стойко выкарабкивался. Каждый раз убегал. И вот не смог. Он рассматривает опущенные ресницы, сероватые тени, темную засохшую кровь под верхней губой. Свернувшийся Брюс кажется маленьким. Ничего другого в мире не существует; во всяком случае, не имеет особого значения. При обсессивно-компульсивном расстройстве может меняться объект обсессии и характер компульсивных действий. Без должной помощи, утверждают психотерапевты, эти перемены обычно ухудшают состояние больного. Простой пример: если человек бросает применяемые пятьдесят раз на дню мыло и мочалку, вместо них он берет в руки лезвие (см. медицинскую карту Сэйрси Салливэн-Браун-снова Салливэн). Более сложный пример мы рассмотрим далее. В номер проникает мартовский серый рассвет. С неутолимым любопытством Брэндон обшаривает чуткими пальцами карманы спящего Робертсона. Мобильник. Абоненты обозначены разнообразными бранными словами. Номера телефонов британские; Брэндон запоминает единственный американский. Ключи от прокатной машины: на брелке название компании и номер. Память у Салливэна отличная - не захламленная эрудицией, она живым примером иллюстрирует теорию Шерлока Холмса. Потом Брэндон натыкается на полицейский жетон. "Бля," думает Брэндон, но конечно, не говорит этого вслух, осторожность его вторая натура. Его и с детства-то учили, что от полиции надо держаться подальше. А сейчас он предпочитает не сталкиваться со служителями закона вообще ни при каких обстоятельствах. Из-за этого Салливэн даже машину не водит, а ездит в общественном транспорте. «Пользование услугами проституток в штате Нью-Йорк карается штрафом от $50 до $10000 долларов и/или тюремным заключением на срок от 15 дней до 1 года, которое при первой судимости может быть заменено принудительными общественными работами». Брэндон до сих пор делал все от него зависящее, чтобы эту первую судимость отсрочить. Для любого добропорядочного американца судимость - билет в один конец, в криминальные низы общества. Брэндон гасит свет и тихо ложится. Просыпается он от движения рядом и скрипа матраса. Он не соображает в эту секунду, где он, и откуда разрывающий грудь ужас – сердце мечется, как попавшая в комнату летучая мышь. В эту трудную минуту он прибегает к испытанной тактике: замирает и прислушивается. Скрип половиц, далекие шумы просыпающегося в воскресенье отеля, шорох ткани.