Билет в один конец

Вопреки смелым мечтам Алиса ещё сердится. Наташа понимает, нельзя сходу простить такое вмешательство в личную жизнь (хотя, какая личная жизнь в их общежитии, если разговаривающий по вечерам с Джейн по телефону Тор объясняется так, что слышат его не только в Нью-Мексико, но и во всей Башне), стремление раскрыть все грязные секреты и вытащить на поверхность неприглядную правду. Конечно, сейчас защитить Ал легче, не нужно даже с ней беседовать на эти темы, давать пищу для размышлений, что для неё опасно – ещё неизвестно, что надумает, может любой факт вывернуть наизнанку, самому безобидному событию придать негативную окраску. Ал, сжимая зубы, снимает нитки с раны на плече, делает это быстро и уверенно, не первый раз. Нат просто сидит напротив и следит за движениями тонких пальцев, ловко управляющихся с пинцетом и маникюрными ножницами. Кажется, она и операцию при помощи маникюрного набора сделать может. Война научила делать всё и всем, почему же это раньше было не так заметно? Сама Наташа привыкла, что под рукой современные гаджеты, что пара слов в коммуникатор и за тобой прибудет команда эвакуации, высококвалифицированные врачи залатают в стерильном помещении, несколько дней на отдых и всё заново. - Не смотри на меня так, - чуть улыбается девушка, не прерывая своего дела. – Не жалей меня, я этого не люблю. - Я тебя не жалею. - Жалеешь. Все вы меня жалеете. Думаете, что мне нужна забота, что меня нужно защитить, дать мне пожить спокойно, в своё удовольствие. Но вы не понимаете, что я этого не хочу. Прошло то время, когда меня прятали по тёмным углам. Я сама могу за себя постоять. - Ты впадаешь из крайности в крайность. Алиса молчит, только очередную нить дёргает слишком резко, из крошечной ранки течёт струйкой кровь. Девушка глухо ругается и тянется к ватке с лекарством. На время в комнате устанавливается тишина. Ал покусывает губы, порывисто вздыхает, словно решается на что-то, но оставляет попытки. Пока не нужно, да она и не уверена, что хочет знать. Наконец исчезает последняя ниточка, на месте недавних швов красуется чистая и свежая повязка, скоро исчезнет и она, а на белой коже плеча останется ещё один след. Разговоры у них редко клеятся, как нужно, хотя, если Нат захочет, она всё узнает, только необходимо ли это? Они перебрасываются парой слов, затем повисает тягостное молчание до следующей реплики. Вопросов много, задавать их сложно, и ещё сложнее давать ответы. Но с их последнего разговора что-то изменилось, Наташа это заметила. Может, Алиса, наконец, отпустит свою боль и мрачные мысли, поймёт, что ей выпал шанс исправить всё и даже больше. Начнёт бороться за лучшую жизнь не только для других, но и для себя. Тем более что ей есть, для кого это делать. На столе, заваленном бинтами, книгами и патронами, скромно, в уголке, лежит небольшая стопка открыток. Наташа бросает быстрый взгляд на дверь в ванну, где Алиса переодевается. В комнате, под прицелом камеры, она стесняется даже снимать рубашку, хотя под ней ещё майка. Но потом вспоминает, что та ушла в прачечную в глубине коридора, за постиранными вещами. Несмотря на возможность отправлять вещи профессиональным прачкам некоторые обитатели Башни предпочитают стирать сами. Вот такой простой супергеройский быт. Тор даже как-то похвастался, что умеет вязать и пообещал обеспечить всех носками и варежками на зиму. Вроде как никогда не знаешь, куда отправишься в военный поход, нужно самому заботиться о своём снаряжении, поскольку даже боги иногда мёрзнут. Брюс тогда улыбнулся и рассказал о своей поездке на Северный полюс, где только иммунитет Другого Парня уберёг его от воспаления лёгких. Сама Наташа вспомнила русскую зиму и блестящие спицы в умелых маминых руках. Алиса поведала о том, как из первой самостоятельно подстреленной дичи Наставник сам сшил ей защитную экипировку. - И сколько же она продержалась? – язвительно спросил Клинт, который на тот момент к Френу ревновал. - Около года, - пожала плечами она. – Потом умельцы сделали мне из неё амулет - беспокойник, - она запустила руку в волосы у основания шеи и достала крохотную куколку из полосок кожи, с кусочками меха и белым личиком. – Считается, что они забирают все тревоги владельца, но делать их нужно только из вещей, которые сослужили добрую службу. - И ты в это веришь? - Конечно. Я же владею охотничьей магией. А куклы – беспокойники – одно из её проявлений. Женщина протягивает руку, берёт верхнюю открытку: ярко-жёлтую с оранжевыми и красными сердечками, какими-то мелкими цветочками, ключиками и прочей ерундой. Она не спешит открывать её и читать послание, она знает, кто отправитель и знает, что внутри – признание и просьбы простить. Чем больше Ал рассказывала о Наставнике, тем больше казалось, что мертвец так просто не отпустит отданное ему сердце, как бы Клинт не старался. Но Бартон не бросит попыток, всё равно отобьет у него жизнь красавицы, заберёт себе. Теперь, увидев искусно выведенные пёрышки сокола на тонком запястье, он в этом уверен. - Передай Клинту, чтобы он перестал строить из себя трепетного влюблённого, - тихо говорит Ал, выходя в комнату со стопкой чистой одежды в руках. – Мне эти открытки со стихами скоро в страшных снах сниться будут, - резко заканчивает она. - А я думаю, что это мило, - Наташа притягивает всю стопку к себе на колени и просматривает. Как она и думала, на ярких картонках признания разной степени – от невинных, почти целомудренных, которые шлют друг другу до крайности романтичные влюблённые подростки, до агрессивных и страстных, почти пошлых. На последней открытке стоит резолюция: "Извращенец!" - А я думаю, что кое-кто заигрался, - раздражённо продолжает Алиса, встряхивая вещи и раскладывая их по полкам. – Я знаю, что это был очередной хитрый план, достаточно изощренный и дерзкий, но он провалился, как и остальные. Так почему Клинт не может признать поражение? Я знаю, это сложно, но не для него, он всегда умел признавать свои ошибки, по крайней мере, Френ умел. Так зачем продолжать? Неужели он думает, что я в это верю… - Это правда, Ал, чистая правда, - негромко произносит Наташа, складывая открыточки обратно. – И он всегда защищал тебя, когда я поднимала вопрос о твоей… честности. Алиса отворачивается к окну, смотрит в грозовое небо, обнимает себя руками. Плечи под клетчатой рубашкой подозрительно подрагивают. Она не верит, конечно же, не верит, невозможно, чтобы все её мечты, даже самые скрытые и потаённые, вдруг непостижимым образом исполнились. Башня Старка, авианосец Хеликаррьер, живые "Мстители" и родители, свободный мир и влюблённый в неё Клинт. О последнем она даже не мечтала, никогда в своём беспутном прошлом и даже в бредовом настоящем. Зачем думать о том, что никогда не исполнится, если и так достаточно в этом мире разочарования. Ей было бы достаточно просто видеть его, живого и здорового, просто наблюдать за его тренировками, да несколько раз в месяц встречаться в коридорах ЩИТ, кивать, приветствуя, и вновь растворяться в пустоте, в толпе разномастных агентов. Этого было бы достаточно, более чем достаточно. Но он знал её имя, улыбался ей, смотрел на неё, жил в шаговой доступности, они работали в одной команде, и это… сводило с ума. Алиса никогда бы не призналась, но внутри всё переворачивалось, когда Бартон оказывался ближе положенного, а случалось такое часто. Если быть честной, то Алиса уже и не помнила, на какое расстояние должна его подпускать. Запрет на прикосновения, о котором она сказала ещё в первую встречу, Клинт нарушил едва ли не на следующий день, протянув при утреннем приветствии ей руку. Не ответить было грубо. В тот же день он легко придержал её за талию, когда поток бегущих по своим местам с планёрки агентов едва не сбил её с ног. Ей казалось, что это была обычная привычка Бартона игнорировать любые ограничения. До того дня когда они встретились на кухне после первого задания Алисы. Вроде ничего необычного – кружка кофе, тарелка печенья, пронзительный взгляд и "у тебя лихорадка". Девушка почти почувствовала в тот момент как подскочила температура в невосприимчивом к резким перепадам теле. А потом стало тепло и невыносимо, странно и страшно уютно. Волнуется, присматривает. Но она резко себя обрывает, ведь тяжёлое ощущение недоверия витает в воздухе постоянно, это всё портит. Держаться в стороне от Клинта не получается, однажды она ловит себя на мысли, что подсознательно его ищет. Потому что он опять очень важен и нужен, Алиса опять зависима от его тёплой улыбки и оклика "мелкая". Наркотики - это глупость, при наличии сильной воли, необходимой поддержки и квалифицированной помощи можно отказаться. Подсесть на человека куда хуже, здесь уже ничего не поможет. Она теперь знает, с остервенением глотая антидепрессанты. И вдруг накатывает, словно ледяной водой с балкона, как неудачливого ухажера, да ещё и ведро сверху скидывают, для надёжности. "Ты ведёшь себя как сопливая фанатка, дорвавшаяся до своего кумира!" – опять раздаётся в ушах шипение Убийцы. Прутья клетки трещат, грозясь сломаться в любой момент. Сломаются они, и начнётся бой между Охотницей и Убийцей. Последняя чувствует слабость соперницы, а слабость для одной – сила для другой. Может, и нет смысла её удерживать? Может, показать кто она на самом деле, хотя бы раз показать это чудовище внутри неё? Но разве они отпустят? Не отпустили же, когда началась на них охота после того плена, когда узнали, что Алиса Саммерс жива и теперь одна из "Мстителей". Ал помнит этот разговор. Она сказала, что хочет уйти, что без неё команду оставят в покое, и они смогут остаться в подвале и жить относительно спокойно. А если её убьют, так что же, это не страшно, может, люди успокоятся? Стив тогда коротко приказал ей выбросить из головы эти мысли и заняться делом. Она тогда впервые, холодея пятками, попыталась робко оспорить приказ, но в ответ получила гневную тираду, громкую, порывистую. Это был первый и последний раз, когда Стив на неё накричал. После она получила месяц домашнего ареста и встроенный в жетон маячок с приказом никогда не снимать. Слишком упрямые и слишком заботливые. Зачем? - Зачем? – глухо спрашивает она, не понимая, к кому обращается. - Ты думаешь, что между нами что-то есть? – Наташа по-своему понимает вопрос. – Все так думают, но это не так. -Вы очень друг другу подходите. Как правая и левая рука, как две части целого. Это видно, даже если ни один из вас этого не признаёт, - Алисе больно это говорить, но так и есть, она всегда это знала. – Я даже не уверена, взяла ли меня Нат к себе из-за потенциала, или в память о Фре… Клинте. - Наташа взяла тебя не из-за чего-то, а потому, что ты была ученицей лучшего стрелка. Клинт не отправил бы тебя на передовую, не будь он уверен, что ты справишься, - возразила женщина. - Где-то я это уже слышала, - хрипло откликнулась Ал. - А на счёт того, что мы идеальные напарники, - последнее слово Наташа даже выделила. – Когда с человеком очень долго работаешь, то это приходит само. Не нужно думать, что между нами что-то есть. Признаю, пытались, старались, но в том и дело, что мы слишком похожи. Алиса хмыкнула и отвернулась к окну. Конечно, может, они не признают это сейчас, но потом будет поздно. Френ рассказывал ей сказки на ночь, когда Ал была ещё маленькой и боялась темноты и завывающей по ночам метели. Сказки, всегда разные, про принцесс и принцев, про кочевников и разбойников, про путешествия в неведомые страны, об отважных рыцарях и страшных драконах, о странниках и защитниках. Но в каждой истории главной героиней была прекрасная рыжеволосая девушка, что смело встречала любой удар. Алиса помнит каждую историю, смешную или не очень, но в каждой она есть. Френ никогда не называл имени красавицы, но после знакомства с Наташей стало понятно, кто она. А в детстве Ал думала, что Френ придумывает истории о ней самой. Глупо. - Тебе не кажется это глупым? Этот разговор? У меня ощущение, будто я говорю с подругой, которая по дружбе сплавляет мне парня и нахваливает, мол, хороший-пригожий, себе бы взяла, да не нужен, а отдавать абы кому жаль, у тебя руки добрые, в хозяйстве пригодится, возьмёшь? Бред какой-то. А даже если и представить, что я соглашусь, соглашусь попробовать… Что я могу ему дать? Я полжизни провела на войне, которую сама и развязала. Внутри меня живёт чудовище, которое ежеминутно требует крови. Я не смогу дать жизнь новому человеку, потому что я умею только убивать и… Я знаю цену этой жизни, знаю, как тяжело она даётся и как легко её отнять. Я разучилась прикасаться к человеку и не причинять ему боль. Клинт хороший человек, он добрый и сильный, он честный. Меня учили брать на себя ответственность за все свои действия и, в случае необходимости, быть готовой решительно действовать, невзирая на возможные негативные последствия. Думаешь, я могу быть в компании людей, защищающих мир, если сама стала началом самой масштабной войны, принимала в ней непосредственное участие и погубила массу людей, которые были достойнее этой жизни, чем я? – Алиса перевела дыхание, понимая, что мысли опять ушли в другую сторону. Это как защитная реакция организма, когда она думает о Хоукае, то рассуждения автоматически настраиваются на другую волну. Потому что больно. Потому что невыносимо. Потому что вспоминать человека, которого так любишь и знать, что погиб он из-за тебя хуже, чем тяжело. Это смертельно опасно. Внутри всё выворачивает наизнанку, в голове, будто ниоткуда, возникает туман, липкий, противный, какой только на старых гнилых болотах бывает. И трясёт странно. Сердце заходится в безумном стуке, словно не только рёбра, но и позвоночник хочет сломать, всё в кашу перемешать. Будто паническая атака начинается. Ей холодно, но холод не тот привычный, впитанный всем существом в вечно заснеженной Фиоре, а тот, что бывает при лихорадке, только сильнее. Наташа не должна этого видеть, она не должна знать, что всё настолько запущено. Ал делает пару вдохов, это должно ненадолго помочь выровнять дыхание, на несколько секунд, но должно хватить на короткую фразу: - Наташа, ты не могла бы оставить меня одну? Женщина не видит её лица, поэтому не понимает просьбы, а подумав, решает, что Ал нужно проанализировать ситуацию. Конечно, оставлять её не нужно, но если она просит, значит ей это необходимо. Наташа встаёт с кресла (теперь оно всегда расчищено для неё) и отходит к двери: - Только обдумай всё основательно, не спеши. Клинт уже принял решение, он говорит, что готов уйти с тобой, куда бы ты ни отправилась. Даже в ад. Он не оставит тебя в покое, ты же понимаешь. - Он не оставляет меня в покое уже десять лет, я привыкла. Романофф кивает и уходит. Она спрашивает Джарвиса, где Клинт, хотя и знает, что тот в тренажёрном зале. Теперь он всегда там, вымещает злость и возбуждение на безобидных снарядах, пока не рухнет без сил. - Знаешь, брать стихотворения для признания из Интернета - плохая идея, - сразу начинает она, оглядывая взмыленного стрелка, бегущего на тренажере. – Попробуй сам написать. - Нат, ты же знаешь, мне чувство прекрасного ещё в детстве оттоптал медведь. - Ты неправильно используешь фразу. Во-первых, она звучит так "медведь на ухо наступил", а во-вторых, так говорят об отсутствии музыкального слуха. - Понял, пойду серенаду разучивать. В караоке на меня вроде ещё не жаловались. - Только песню приличную выбери, я тебя умоляю. Не думаю, что она оценит очередной опус, вытащенный из Интернета. И не пей для храбрости. И для голоса тоже. - Издеваешься, да? - Ладно, забудь, - отмахивается женщина. – Ты поговорил с тем парнишкой, как его, агент Брик? - Поговорил, - Клинт сбавляет скорость на беговой дорожке и поворачивается к напарнице, показывая свежую ссадину на плече. – Как думаешь, оценят? - Нет. Ещё и обидятся. Что Коулсон сказал? - Так он мне его и сдал. Сказал, что тоже не доволен его выходкой, они своей дракой чуть всё задание не сорвали. Так что для Фила он в душевой упал. А если он к Нику побежит докладывать, то директор сам знает, что собой представляет моя девочка, так что ещё хорошо, что этот Брик отделался парой царапин, а не черепно-мозговой. Едва за Наташей закрывается дверь, Шутер сползает под подоконник, как только ноги ещё продержали, позволяя не рассыпать по полу драгоценную выдержку. Конечности немеют, не хотят двигаться, она чувствует себя марионеткой с оборванными нитями, что рухнула и лежит как попало, словно куча деревяшек. Едва-едва стянув с кровати одеяло, она засыпает, проваливается мгновенно в пустоту, полную аляповатых картинок, от которых тошнит и хочется бежать, но невозможно. Из этого бреда она выныривает глубокой ночью, как обычно, около трёх часов. Одежда насквозь мокрая и липкая, одеяло душит, не даёт шевелиться, вроде тонкое, а весит тонну или больше. Ей ещё хуже, тело пронизывает жар, выматывающая боль и ломота в мышцах. Особенно пульсирует в распоротой ладони, даже бинт намок. Ал сглатывает и принюхивается, пробует на кончик языка и понимает – воспаление. Сепсис. Поздно обработала. И по привычке не заметила симптомов, приняв подскочившую температуру за обычную лихорадку, а принятые антидепрессанты усугубили ситуацию. Ах, ты ж… Проклятие. Её шатает, двигаться просто невозможно, но необходимо. Что такое запустить ранение и не оказать вовремя помощь она знает. В прошлый раз Брюс припомнил всех богов за то, что руку не пришлось ампутировать. Хотя, когда он сказал, что стрелять она больше не сможет из-за повреждённой кости, мышц и суставов, Алиса почувствовала, что это равноценно. Девушка с трудом выходит из комнаты, держась за стену, доходит до лестницы. Лучше, конечно же, спуститься на лифте, но ей нужно на этаж ниже, а если она остановится, то может упасть и больше не встать. Слабость с жадностью накидывается на её тело, словно изголодавшийся зверь, здесь срабатывает множество факторов, но не нужно об этом думать. Три пролёта преодолеваются, кажется, за два часа, у выхода она позволяет небольшую передышку. Теперь нужно дойти до медицинской комнаты и найти лекарства. Положим, дойти она сможет, а вот что ей нужно будет принять? Её медицинские знания не включают сведения о препаратах этого времени. Чёррт, до чего же сложно здесь живётся. Ал подтянулась по стене и медленно поползла в нужную сторону. Ничего, может, всё не так запущено, можно прочитать названия и найти знакомые слова. Но даже этим оптимистичным планам не удалось сбыться. При очередной остановке, уже около нужной двери, её подхватили знакомые руки, взвалили на плечо и с лёгким ворчанием занесли в медицинскую комнату. - Итак, что случилось? Плечо? – сразу начал Брюс, укладывая её на кушётку. Девушка едва заметно удивилась – слишком часто она стала здесь появляться. Беннер же чуть дёрнул за ворот влажной и перекрученной рубашки и, получив разрешение, стянул её через голову, благо под рубашкой оказалась ещё бежевая футболка с радужным пацификом – Алиса обожала такие вещи. Брюс чуть оттянул и без того растянутый ворот, приподнял чистую повязку и осмотрел рану. Конечно, можно было бы снять и футболку, но Клинт не боится Халка. Нитки сняты достаточно профессионально, рана обработана и опасений не вызывала. Если бы не горячка, что напала на девушку, зажило бы через день-два. Хорошо, эта рана в порядке. Тогда что случилось? Джарвис не стал бы вытаскивать его из лаборатории, если бы всё было просто. - Я руку оцарапала недавно. Видимо, плохо обработала, - прохрипела девушка, недовольно щурясь под светом. - Давай посмотрю, - Беннер отрегулировал лампу сверху и размотал насквозь мокрый бинт, стягивающий ладонь. – Ух, как всё грустно. Ничего, сейчас исправим, - он натягивает перчатки, готовит несколько шприцов с обезболивающими и антибиотиками. – Как ты только умудрилась не заметить? Рука вся опухла и болит, наверно, страшно, - ворчит он, протыкая тонкой иголочкой покрасневшую кожу. - Уши прокалывать было больнее, - отвечает Ал, отвечает просто, без какого-либо рычания или раздражения, устало и вымученно. Ей бы уснуть сейчас, как всегда, под холодным светом лампы. Брюс же замирает на доли секунд, хочет спросить, почему она сравнивает крохотные дырочки с такой раной, но понимает ещё раньше, чем шевелит губами. - Да, забыл, что у тебя нет ничего просто так, - он ещё раз осматривает её ушки. Шесть звёзд и два шипа. Обезболивающее наконец-то начинает действовать, Ал закрывает глаза и проваливается в то странное состояние, когда всё слышишь и понимаешь, но ничего не можешь сделать, да и не хочешь. Это просто. Очень просто, закрыть глаза и вспомнить, как появилась первая дырка. – "Я не хочу забывать". – "Ты не забудешь". Охотничья магия фиорцев основана на почитании предков, взаимопомощи, общем деле, связи с природой, соблюдении ритуалов, амулетах и оберегах и прочем в том же духе. Особенно Ал нравилось то, что после смерти души близких не уходят, а остаются, чтобы присматривать за своими недотёпами-родными, помогать им, наставлять на истинный путь. Так можно было думать, что мама всегда рядом, в какой-то момент Алиса даже начала это чувствовать. Френ, слушая эти рассказы, лишь улыбался в бороду, прихлёбывая ароматной медовухи из второй бочки, у него теперь есть семья и напиваться ему нельзя, нельзя чтобы его девочка везла его ночью пьяного, а потом тащила в дом. Хотя он и не сомневается, что она сможет. Кажется, недавно пришла к нему такая крошечная, а, глядите-ка, уже сама тетиву натягивает на свой лук и выстругивает из заготовок стрелы. Курящий рядом трубку скорняк сетовал, что дети сейчас растут слишком быстро, мол, мой недавно ещё шило в руках не мог держать, а сейчас, посмотри, скоро отца подвинет. Эх, молодёжь! Френсин же сидела возле Старейшины с другими детьми и слушала фиорские сказки. И совсем не думала о том времени, когда станет полноправным охотником. - Думаешь, это правда? – спросила она как-то своего Наставника. – Правда, что они остаются? - Не знаю. Но если со мной что-то случится, я останусь. И всегда буду защищать тебя, - ответил Френ, подхватывая девочку на руки. О том, что однажды ему придётся оставить Алису и дать ей имя Шутер, он знает. Он всегда знал. Чтобы дух помог, ему нужно дать знак, показать, за кем он должен присматривать. Для этого нужна была заговорённая вещь или что-то, принадлежащее помощнику. Френ оставил ей беспокойника и наказ не состригать волосы, ведь тогда он не сможет её найти. Когда Брюс что-то тихо говорит о кровотечении и панике, а раны на её запястьях зашиты не очень аккуратно, она тут же вспоминает огромный гобелен с соколом, что висел над камином в таверне и решает – пусть будут татуировки, так хоть тело опознают. Беспокойник – для Френа, а сокол, расправляющий крылья на запястье, – для Клинта. Два разных символа для двух разных людей, оказавшихся одним и тем же человеком. Когда Алиса прокалывала уши, она уже не думала об этих оберегах и таинствах. К тому времени она осознала истинный смысл – память. Не смей забывать их и тогда они всегда будут рядом. Первая серёжка-звёздочка появилась после плена, Тони сделал её из кусочка доспеха Тора Одинсона, и означала она память о нём, о Боге Грома, с которым она не успела познакомиться. Вторая и третья сделаны после падения Хеликаррьера из осколков обшивки. Люди, оставшиеся верными делу и отважный капитан воздушного корабля Ник Фьюри, что пережил его совсем ненамного. Четвёртая серёжка раньше была одним из инструментов Вдовы, кажется, шокером. Наталья Романова сама была как шокер, пришла в тот момент, когда абсолютно не хотелось жить, и дала новый стимул, как разряд по всем нервам. Пятая звезда была звездой всегда и сияла на груди Капитана Америки. "На войне уже сражается много больших парней, может, нам именно малышей не хватает?", - сказал юному Стивену доктор Эрскин, эту же фразу повторил взрослый Стив Роджерс юной Алисе. Позже в череде звёзд появились шипы, их сделали из пряжки ремня Брюса Беннера, и это была память не только об учёном-физике, сохранившем ей человеческое тело и душу, если на то пошло, но и о Халке и его огромных тёплых руках, в которых было так безопасно. Шестая звездочка отлита из сплава титана и золота, её Тони Старк вложил в дрожащую руку Алисы Шутер в последние минуты их прощания. Тогда она и расплакалась и пообещала ему сделать всё-всё и даже больше, а Тони потрепал её по голове и сказал: "Я знаю". Последнюю дырку она проколола сама, когда попала на авианосец, стащив во время медосмотра всё необходимое. Холодные пальцы в медицинских перчатках приподнимают рукав, потом холодная игла медленно входит под кожу, нежно и осторожно, будто не игла, а прикосновение. Впрочем, Ал рада, что хоть что-то остаётся неизменным и в прошлом и в будущем – руки Брюса лёгкие, уколы почти не ощущаются. Она чуть приоткрывает глаза, усилием воли вспоминает, как попала на операционный стол и прогоняет навалившуюся слабость. Это удаётся достаточно легко, она чувствует себя гораздо лучше, чем когда шла сюда. - Почему ты не хочешь их отпустить? – сквозь пелену дремоты пробивается голос Брюса. Доктор физики уверенно и быстро штопает ей ладонь, стягивая края раны специальной нитью. - Я боюсь… боюсь остаться одна, - а вот голос ещё не вернулся в полной мере, как всегда, после сна он хриплый. Конечно, ей всё приснилось, невозможно пережить так много за несколько минут. - Ты не одна, ты же знаешь, - знакомые движения и звуки: щёлкают ножницы, отрезая нить, мягко шуршит упаковка от бинта, хрустит, как первый снег, сам бинт, такой же свежий и белый, слоями накладываясь на рану. - Доктор, вам ли не знать, о каком одиночестве я говорю, - Ал поворачивает голову, в упор смотрит на Брюса. Глаза её сухие и воспалённые, взгляд дикий, блуждающий, мутный. Брюс мягко улыбается, снимает перчатки и треплет повлажневшими пальцами рыжие слипшиеся волосы. - Не говори ерунды. В большой семье, как наша, просто не успеваешь почувствовать себя одиноко.