Билет в один конец

Новое зло, с которым они сражаются, оказывается не самым сильным, но упрямым. Чуть меньше сотни хорошо обученных бойцов в одинаковых костюмах, кричащих что-то на немецком языке, но при этом хорошо понимающие английский. Ещё в новом самолёте, когда они добирались до места назначения, Стив объяснил – это "Гидра", немного другая, новая, но суть осталась той же. И вспомнил фразу Брюса об опухоли. Оставалось только тихо радоваться, что в новом джете, построенном специально для их команды, пассажирские места расположены не вдоль стен, а в несколько рядов по два кресла, что Капитан Роджерс сидит впереди и никто из команды его не видит. "Гидра", Вторая Мировая, Тессаракт – всё это для него больные темы. - Какой план, Капитан? – окликает его Нат, пока молчание не затянулось надолго. Все знают, что ему тяжело, поэтому каждый хочет показать, что никто этого не замечает. Стив оживляется, отгоняет от себя неприятные мысли и несколькими командами на панели выводит на портативные экраны перед каждым членом команды схему их действий. Остаётся только удивляться, как парень из сороковых смог так быстро освоить современную технику, от бытовой до специальной. По крайней мере, Алиса была единственной в доме, кто жарил тосты на сковородке, мыл посуду в раковине и стирал руками, игнорируя современных помощников по дому. Кроме Дамми, но Дамми всем был как родной, как и Джарвис. Чуть меньше сотни бойцов против специального отряда ЩИТ и пятерых "Мстителей" (Тор уехал куда-то сразу после тренировки, а Брюса оставили дома, но оба были на связи и в любой момент были готовы прийти на помощь). Операция по захвату в ограниченном пространстве огромного здания. Стандартная для любого спецотряда. Первая для Ал, привыкшей убивать, а не брать пленных. Она рассматривает схему своей позиции, прикидывает варианты, пытается настроиться. Видимо, внутренняя борьба отражается слишком ясно, почему иначе перед отправлением на точку Клинт прикасается раскрытой ладонью к её пояснице, чуть поглаживая большим пальцем позвонок. Это длится не долго, всего четыре секунды, - она не специально считала, так получилось, правда! – но девушку пробивает разрядом до самого мозга. Она вздрагивает и уходит на своё место как можно быстрее. Только в наушнике слышится лёгкий смешок Наташи, да щеки горят, как и положено восемнадцатилетней девушке, на которую обратил внимание взрослый мужчина. Чуть меньше сотни солдат оказываются подготовлены слишком хорошо, словно они и шли сюда не за абстрактными материалами, а чтобы схлестнуться с "Мстителями". Что-то идёт не так, что-то идёт не по плану, и люди внутри остаются один на один с бандой головорезов, дерущихся на смерть. Это как глупая компьютерная игра, одна из тех, в которые любят играть Тор и Клинт: лабиринт, чудовища за углом, чувство напряжения, выматывающее нервы и силы. Их разъединили, чтобы показать, что и раньше они были сами по себе, полагались только на себя и не несли ответственности за тех, кто рядом. Будто это хорошо, будто быть одному правильно. Теперь, когда Алиса идёт к джету и прячет глаза, она это понимает. Что было бы с ней, если бы она и "Мстители" остались на разных полюсах? - Ал, там медики слишком заняты, - окликает её Нат, сидящая на ступеньках их небольшого самолёта. – Ты мне поможешь? – женщина кивает на свои порезанные ладони. Алиса ничего не говорит, просто выносит аптечку, где гораздо больше лекарств, чем в её личной почти плоской коробочке с давно истершимся ярким рисунком и растворившемся запахом леденцов – она была от карамелек "монпансье". Она осторожно снимает обрывки перчаток - удивительно, чем можно было порезать такую толстую и прочную кожу, - смачивает кусок бинта в перекиси и стирает натёкшую кровь, проверяя, нет ли чего инородного в ране. Пока девушка занимается её ранением, Наташа прикидывает, не ранена ли сама Шутер. Но та даже не показывает, что испытывает даже малейший дискомфорт. Обрабатывать чужие раны совсем не то, что обрабатывать свои, себя можно не жалеть, своя боль не такая острая. Алиса действует почти вслепую, стыдно признать, но в определённый момент её зрение резко ограничивается, становится тоннельным, она видит только строго перед собой. Именно в этот момент и вступают в дело прирученные инстинкты. Запах крови, смешанных с запахом перекиси и какого-то химиката, видимо, ещё пытались плеснуть кислотой, но не смогли, огрубевшая кожа на кончиках пальцев ощущает края раны и исходящее тепло. Раны на ладонях Нат не глубокие, можно обойтись простой перевязкой и не накладывать швы. Наконец, всё приходит в норму, глаза больше не горят, тело посылает болевые сигналы. И только тогда она понимает, что кроме Наташи рядом никого нет, хотя с того момента, как было объявлено об окончании операции прошло достаточно времени. - Где остальные? – спрашивает она, стирая специальным раствором следы кислоты с комбинезона шпионки. - У медиков. Тони накрыло взрывом, его броню разметало на куски, сам он только получил несколько царапин, да трещин в рёбрах, он успел запросить эвакуацию, когда понял, что дело плохо. - Не похоже на вашего Тони… - Нашего, Ал, ты должна говорить "нашего", - поправила её Романофф. - Я так и сказала. Продолжай. - Стиву нужно наложить пару швов, но он сказал, что ничего не даст с собой сделать, пока не осмотрят Клинта, - женщина с удовольствием заметила, как девушка подняла на неё взволнованные глаза, как раскрылись разбитые губы в немом вопросе. – Он неудачно прыгнул, ты же знаешь, как он любит это делать, но его идеальную траекторию сбили отголоски взрывной волны. Его нашли без сознания, а когда попытались поднять, он взвыл, словно Халк. - Нет, я не поеду в больницу! – раздалось в стороне грозное. Девушки повернулись и увидели Стива, волочащего на плечах перевязанного Клинта. За ними бежал кто-то из медиков, едва поспевая за широкими шагами Капитана. Клинт отмахивался от медика, а Стив старался не обращать внимания ни на упирающегося товарища, ни на уговаривающего его человека. Тони шёл следом, расслабленный, перевязанный, сверкающий боевыми шрамами. - С вами, я надеюсь, всё хорошо? – строго спросил Роджерс, осмотрев сбежавших от медицинской бригады девушек. - Ещё двух скандалистов я не переживу. - У меня только руки, Алиса уже перевязала, - Наташа помахала перед носом Капитана ладонями в белых бинтах с редкими и небольшими пятнами крови. - Ничего, с чем бы я не могла справиться, - поддержала Ал, помогая уложить Клинта на специальную кушетку. Наверно, это первый раз, когда она так вымотана, не физически, но душевно. Впрочем, как обычно, только не хочется упасть и заснуть. Шутер никогда не испытывала угрызений совести за все убийства, за все жизни, что она оборвала тем или иным способом, сама лично, своими руками. Её научило время, её научил Капитан Роджерс, её в какой-то степени наставлял сам генерал Тадеус "Громовержец" Росс: "Если ты готов драться, то будь готов убивать", "Думай, сколько жизней ты можешь спасти, забрав эту" и ещё много случайно услышанных ею фраз. Когда действуешь по приказу, это снимает с тебя хотя бы часть вины, - военные так говорят новобранцам, когда те так же страдают из-за первого убитого, когда видят фантомную кровь и слышат неслышимые крики. Возможно, они правы, возможно, кому-то это помогает, возможно, она тоже может прикрыть свои уничтоженные объекты тем, что так надо, что уничтожив партию Стражей и людей, что их создают, она спасёт сотни жизней, даст многим шанс на яркое солнце и синее небо. Оправдает её перед Всевышним Судом. Она защищала свою жизнь, жизни своих друзей и дорогих ей людей, она всё ещё хочет спасти маму и отца, всех "Людей Икс". Она всё ещё хочет вернуться в яблоневый сад к женщине с глазами зелёными, как свежая листва, и волосами, словно спелые яблоки. Пока они не могут улететь, Ал выскальзывает из квинджета, находит тихое место и достаёт пачку сигарет. Да, она давно зашила в карман эту отраву и носила с собой, надеясь, что никогда не достанет. Момент настал, черти мчались к ней из всех тёмных дыр, распихивая друг друга локтями, пища и дёргая за хвосты. Слишком медленно тянется время, я боюсь не дождаться рассвета, да и что он изменит, если темно внутри? На самом деле она сама не понимала, что так её гнетёт, что не даёт дышать спокойно – то, что было сейчас, раненный Хоукай, не вовремя всплывшая в памяти дурацкая сказка, сказанное Тором, что у неё есть на кого положиться, напоминание, как это, работать одной. Как это, существовать в радиомолчании и темноте. Дымок от прикуренной, но не раскуренной сигареты вьётся тончайшей вуалью вверх, упирается в парапет, обвивает его, летит дальше. Алиса не курит, ей не нравится это горькое ощущение табака на языке и противный запах, будто пропитывающий и одежду, и кожу, и душу. Тем более что это просто опасно для здоровья, неправильно и вообще, кто придумал, что это может нравиться? Кто вообще придумал, что курить – это круто? Мерзко и противно. Да только она такое же мерзкое и противное существо, ей можно себя убивать по секундам, мучить свои дважды воспалённые лёгкие. В боку неприятно ноет, видимо, зацепила шальная пуля, или просто был сильный удар, на чёрной одежде не видно крови. Спасибо, Шутер, за мою амнезию и резко исчезающее зрение, за то, что я не помню, что ты делаешь. Потому что если бы помнила, если бы видела, как ты расправляешься с людьми, я не знаю, смогла бы я вообще жить. В разы проще знать, что это ПРОИСХОДИТ, чем видеть, КАК это происходит. Вот так устроена жизнь: ты либо просишь прощения, либо стреляешь в людей. Одно из двух. Тони подходит не слышно, шаги у него теперь мягкие, как у кошки, опирается тяжело на каменную кладку, садится в своих джинсах ценой в качественный автомобиль прямо на грязную землю. Алиса на него даже не оборачивается, знает, что у него перевязки поверх одежды и разбит висок. Она сама не лучше выглядит, её не осматривали медики, на ней всё ещё есть кровь. Ал ждёт, что он отпустит какую-нибудь свою шутку, но Старк молчит, вертит в руках какую-то деталь от разбитого вдребезги костюма. Странно, но они даже не встречались с того самого дня, когда всё открылось, хотя, наверно, Тони было тяжелее всех узнать правду. Он никогда не стремился героически погибнуть, и вот узнал, что покончит с собой, отпустив в опасное путешествие единственного близкого ему человека. Они сидят и молчат, не смотрят друг на друга. Сгорает так и не раскуренная сигарета, Ал отбрасывает её в сторону, не спешит тянуться за другой. Они молчат, и есть в этом молчании что-то уютное и домашнее, что-то успокаивающее и родное, что-то, что даёт силы глупо, почти истерично, сдерживая злые слёзы, улыбаться. Она никогда не хотела называть Башню Мстителей "домом", просто потому, что у неё не должно быть дома, потому, что она привыкла скитаться по подземкам, волоча за собой оборудование на колёсах. Но сейчас, волоча за собой ставшую слишком тяжёлой Шальную, она думает, это на самом деле здорово, что есть место, куда можно вернуться. Где есть душ, кофе и тёплая постель. Где есть жизнь. Когда Ал наконец находит в себе силы выйти из комнаты за кофе, за окном светает. Их операция захватила часть светового дня, вечер и начало ночи. Сейчас все отсыпаются после тяжёлой ночи или просто не покидают своих комнат или лабораторий, только она почему-то не хочет спать и сидеть на месте тоже. Странно, что вся её жизнь так распределилась – когда она не принимала участия в операциях она либо спала, либо тренировалась. Замкнутость. Зацикленность. Неправильность. Невыносимость. Хотя, возможно, привычка, когда-то было так же. Когда-то? Давно ли прошлое стало "когда-то", будто и не существовало вовсе. Кухня расположена на солнечной стороне, поэтому большое помещение залито сейчас ярким естественным светом. С тех пор как закончилась затянувшаяся буря, солнце выходит постоянно. Это радует, это не может не радовать. Она сидит за столом, сжимая в руках свою кружку с птичками из Angry Birds. Конечно же, эту кружку подарил Клинт, "разбив" её обычную белую. Закрадываются сомнения, что кружку он разбил не случайно, потянувшись за сахаром, но сейчас не разобрать. Просто она увидела виноватого Хоукая с осколками чашки в руках, а на следующий день на её месте стояла эта. - Что такое "Angry Birds"? - Это игра такая. Тебе понравится. Понравилось. Понравилось стрелять птичками из рогаток, понравилось, как взрывался смехом Клинт, когда им удавалось вдвоём набрать три звезды. Это было до того. Сейчас она не очень любит эту игрушку, установленную на телефоне. Без Бартона под боком скучно. Шаги в коридоре, кто-то идёт сюда, Алиса напрягается, выпрямляет спину, никто не должен видеть ни меланхолию, ни то, как болят плечи. Она оборачивается, чтобы поздороваться, но слова замирают на губах, а тело само срывается с места, чтобы поддержать едва идущего Клинта. - Ты… Ты что тут делаешь? Зачем ты встал? – ругаться громко не получается, нельзя, судя по тому, как он морщится. А потом он поднимает на неё глаза и в них светится объяснение всему. Он обколот обезболивающим под завязку. Он сейчас мало что соображает, словно зомби, словно в дурном сне, когда нужно куда-то идти, а тело не двигается, будто не воздух вокруг, а вязкий кисель. Как он только встал в таком состоянии, как смог дойти до кухни? Ал ведёт его к спрятавшемуся в углу дивану, помогает сесть. - Клинт, ты с ума сошел, - произносит она тихо, пытаясь поймать расфокусированный взгляд. Мгновенно забывается и "Мистер Бартон", и яд, который нужно вкладывать в голос, и рубленные фразы, которыми она решила с ним перебрасываться, если всё же придётся разговаривать. - Малыш, кофе хочу. Можно? – он глупо улыбается, облизывает пересохшие губы, пытается удержаться в сознании, но реальность уплывает от него каждую секунду, превращая мир в ирреальное пространство, где можно и пони встретить, и танцующих слонов, если хорошо постараться. Поэтому он цепляется за кофе, как единственный шанс вернуться в нормальный мир. Не понимает, что лучше ему спать сутки или двое, но спать, так всё пройдёт быстрее. Девушка не отчитывает его, молча идёт к кофе-машине, стараясь не думать, кого он вместо неё видит. Нужно будет потом спросить. Клинт не шевелится, когда она возвращается, кажется, он уснул, в тени, ведь диван расположен так, чтобы в любое время можно было на нём подремать и солнце не помешало бы. Нет, не спит, протягивает руку, пытается открыть глаза. Получив, наконец, шанс на спасение из бредового мира, он пьёт жадно, Ал почти засматривается на ходуном ходящий кадык, на стекающие капли коричневатой жидкости, прочерчивающие дорожки на смуглой коже. Кофе горячий, даже обжигающий, но Клинт этого не чувствует, хочет скорее прийти в себя, начать здраво мыслить. Только он не понимает, что ему это не поможет, лекарства, используемые в ЩИТ, не перебить простым кофеином. - Тебе легче? – зачем-то спрашивает она, наталкиваясь на мутный не изменившийся взгляд. Бартон трясёт головой и отдаёт в протянутую руку кружку. У него кружка тоже красивая, видимо, сделанная на заказ для левши, она светло-фиолетовая, на одном боку нарисована небольшая мишень с красной точкой в центре, на другом чуть изменённый знак ЩИТ. Такой же точно, как на прикладе её винтовки, теперь она понимает, откуда Тони его взял. Ал споласкивает обе кружки и возвращает их на места. Ставит рядом, чуть соприкасая краями, будто это может сделать людей, что пьют из них, ближе, как невидимый поцелуй. И приятно, и больно думать о том, чего никогда не будет. - Тебе нужно вернуться к себе, - она наклоняется к самому его уху, не шепчет даже, шевелит губами и совсем не ожидает, что сильные руки схватят её за пояс и усадят на колени, спиной к широкой груди. Боже, да он весь горит, уж не лихорадка ли? Нет, если его обследовали медики, то должны были вколоть все необходимые лекарства. Чужие ладони скользят по животу, обтянутому несколькими слоями ткани, усаживают удобнее, фиксируют на месте. - Что ты делаешь? – хочется взвизгнуть, попытаться вырваться, но тогда ему будет очень больно, да и кто спрашивает тебя, рациональность и воспитание, потоки мурашек втаптывают здравомыслие в пыль. Клинт чуть оттягивает воротник наглухо застёгнутой рубашки, рычит, когда глупая ткань не даёт доступа к коже, на ощупь расстегивает пуговицы спереди, стягивает до локтей ненужную тряпку, этим же сковывая движения. Под рубашкой только майка, Ал не любит такие открытые вещи, она надела что-то подобное только однажды, в день того памятного разговора, чтобы показать свою беззащитность и уязвимость, свою смелость и открытость. Только Бартон не обратил внимания на шрамы и почти исчезнувшие ожоги, его глаза жадно шарили по открытой коже, периодически задерживаясь у выреза. Горячие сухие губы прикасаются к напряжённой шее, её выгибает неожиданно, против воли. - Прекрати, пожалуйста! – умоляет она, но не делает попыток освободиться, тело не слушает её, а подчиняется действиям человека сзади. Алиса уговаривает себя, что Бартон под действием лекарств, что он совершенно ничего не понимает, что хорошо отоспавшись, он забудет о том, что делает сейчас. Алиса думает, что он бредит. Алиса думает, что они бредят оба, только Клинт обколот сильными лекарствами, а она под кайфом от его прикосновений. Алиса думает… Хотя, когда смертоносные пальцы касаются её ключиц, скользят по кромке одежды, она уже не может думать. - Клинт, прошу тебя, не надо. Что ты... - запястья стискивают стальной хваткой, прижимают к чужим бедрам, заставляя выгнуться, прогнуться дугой, коснуться затылком плеча. - Как же я хочу с тобой заговорить. Просто понять, что у тебя на уме. О чем ты сейчас думаешь. Хочется, наконец-то убрать эту чертову стену между нами. Просто хочу с тобой заговорить. Но снова прохожу мимо, думая, что не поймешь. Как-нибудь, в другой раз, может быть, - он шепчет сбивчиво, растягивая слова, все в его голове смешивается. Он отпускает ее руки, но сознание этого не улавливает, она понимает это, когда горячие ладони проходятся по бокам, прижимают ближе, буквально вплавляя в себя. - Ты невменяем, ты не понимаешь, что делаешь, - она делает еще одну бесполезную попытку. Бартон проводит языком от линии роста волос на затылке до перекрещивающихся лямок майки, оставляя широкую влажную полосу, сдвигает их и продолжает путь, пока можно. Лёгкий укус вырывает из горла первый стон. - Повернись, - глухо приказывает Клинт, и она с радостью подчиняется, стекает с его колен и тут же сама, не пытаясь даже дёрнуться в сторону, возвращается на место. Когда он сдёргивает мешающую рубашку, она не сопротивляется, к чему это, Клинт Бартон единственный, кому можно позволить сдаться без боя, он имеет слишком большую власть, она позволит ему всё, что он захочет сделать. В этой сфере жизни она остаётся неопытной и совершенно безвольной, к этому её не готовили, этому не научат в школе, это не объяснит Капитан, это не нужно на поле сражения. Остаётся только доверять сильным ласкающим рукам и молиться, чтобы никто не видел этой её слабости. Нельзя, невозможно, запрещено, тебе нельзя это испытывать, это невозможно для такой, как ты, тебе запрещена любая человеческая радость. Потому что ты монстр, потому что ты противна самой жизни, потому что ты… Ооох… самая счастливая на свете. Глаза у него просто потрясающие, она впервые видит их так близко. И они действительно меняют цвет. То, что раньше всегда казалось ей карамельно-карим, имеет множество оттенков, переходящих в настоящие цвета. Будто самоцветные камни, которые у хозяйки медной горы в сундуках спрятаны. "Манят её глаза колдовские, да губы полные. Сам он магией дышит, запретным чем-то, но таким желанным, что страсть как хочется ещё его касаться", - вспоминает она старую сказку. Френ, безумие, да как же так, как ты мог угадать, что такое произойдёт? Если только… ты не знал. Пальцы Ал сами по себе зарываются в короткие волосы Клинта, губы тянутся поцеловать, внизу живота приятно легко и тяжело одновременно. Губы у него сухие и горячие, шершавые, со вкусом кофе. Первый самостоятельный поцелуй кружит голову, он так неловок, но так желанен, особенно когда Клинт перехватывает инициативу, показывает, как правильно, ведёт за собой. Она вдыхает его запах, пробует кожу на вкус, очерчивает пальцами контуры лица, всё хочет запомнить, в памяти вырезать, по живому, чтобы не стёрлось. Эти ощущения она будет вспоминать, когда придёт конец, она будет думать об этом, переживать заново, глядя в пустые глазницы костлявой старухи в чёрном балахоне. Руки Клинта шарят по её телу, оглаживают, ласкают, трогают, не стесняясь, не боясь, что увидят. Сердце у него стучит, будто безумное, кажется, что она его даже слышит, может, и правда слышит, чувствует. Своего у неё сердца нет, а если бы было, то стучало бы оно так же громко и сильно? Мужчина прихватывает зубами кожу на её шее, потом зализывает пылающий участок, но не останавливается, а продолжает ласкать языком, доходит до ожога. Там кожа чуть тоньше, поэтому Шутер вздрагивает сильнее и стонет громче, отчаяннее: - Боже, Клинт! – цепляется за широкие плечи, боится, что упадёт в безумное ничто, свалится в пропасть, на краю которой балансирует. - Больно? – спрашивают откуда-то из глубины, тянут на поверхность, силой вгоняют воздух в лёгкие. У неё не хватает сил на слова, она просто наклоняется, заглядывает в дурманящие глаза, что утянули её в это безумие, прикасается, целует. Чувствует, как смешиваются их запахи, добавляя жара, как не хватает кислорода, как дышать становится нечем. В голове будто что-то взрывается, оставляя после себя блаженную пустоту, яркая вспышка мелькает перед глазами, тело наполняется приятной слабостью. Алиса тяжело дышит, уткнувшись куда-то в шею Бартона, пока тот успокаивающе поглаживает её по голове. - Тише, милая, тише, - шепчет он, странно, она же старалась вести себя как можно тише. И только когда шум в ушах спадает, Ал понимает, что повторяет что-то, опять не говорит, а только шевелит губами, стараясь дышать, гоняя со свистом раскалённый воздух вокруг них. Она не хочет, чтобы он это слышал, она не хочет, чтобы он это запомнил, да он и не запомнит, когда он проснётся, то даже не подумает, что такое могло быть. Она знает, что накаченные обезболивающими препаратами могут говорить и делать что угодно, даже не вспоминая, что делали. Так было с Нат, она лежала на кровати и пыталась выдрать протезы из ладоней, плакала, кричала, каялась в грехах, звала смерть. Или начинала смеяться, рассказывала что-то из того, что было до того, как её назвали "Чёрной Вдовой", рассказывала о России, про солдата по имени Иван, про мужа Алексея, про то, как была балериной, отсчитывала такты, напевала мелодии. И они разрывались между приходящей в себя после родов Джейн и обезумевший Наташей. Когда лекарства ненадолго отпускали её, Романофф становилась нормальной, насколько это было возможно, помогала водиться с малышами, продолжала обучение Алисы. Но когда всё становилось хуже, Роджерс запирался с ней в комнате, и только богу известно, что там происходило. Он никогда не пускал никого к Нат, оставался с ней один на один, не зная, что его ждёт: очередная истерика или рассказ о счастливом детстве и доброй матери. Рассказав обо всём, что могла вспомнить в таком состоянии, женщина засыпала, а Стив отпирал дверь и просил принести ему воды, иногда бинты, иногда грелку со льдом, но чаще ещё одно одеяло и ложился под её кроватью. Каждый сходит с ума по-своему, поэтому Алиса Шутер всегда отказывается от обезболивающих, какой бы сильной не была боль. Она даже не представляет, что может совершить. Почему, вот почему она думает об этом именно сейчас? Лучше прогнать все лишние мысли и наслаждаться, пока ещё можно, пока Клинт не в состоянии контролировать себя. Алиса вдруг понимает, что её укачивают словно ребёнка, мягко гладят по голове, спине и бёдрам. Она не жалеет, как можно о таком жалеть. Это лучшее, что могло произойти. - Клинт, тебе нужно вернуться в комнату и хорошо выспаться, - произносит она, пытаясь встать на мягкие слабые ноги. - Хорошо, - неожиданно соглашается он, тяжело поднимаясь следом. Алиса помогает ему дойти до комнаты, благо, им повезло никого не встретить. Она открывает ему дверь, но не заходит, а остаётся стоять в проёме. Она понимает, что если она закроет дверь изнутри, то всё начнётся снова и вот тогда она уже не сможет списать всё на лекарства. Лучше разрушить все дороги сейчас, пока ещё можно. Поэтому она просит Джарвиса стереть запись того, что произошло сейчас на кухне.