Дефект

Они проходят на кухню. Короткий кивок в сторону стульев воспринимается правильно. Зрители занимают место, а перед ними всего один актер. Актер, живущий в этой сцене. Кухня для такого дома совсем небольшая, заваленная кучей разномастных стульев, тарелок и чашек. На удивление здесь чисто. Просто видно, что здесь постоянно ошивается много народу. Подушки на полу, какие-то настольные игры, небрежно убранные и теперь выглядывающие краешком из приоткрытых шкафов. Полная пепельница и светлые шторы. Если думать, то это выглядит странно, но, на удивлении, Гилберт идеально вписывается в это место. Вдоль деревянной стойки и стиральной машинки пролегли две собаки, одна из которых овчарка, а вторая — лопоухая дворняга. Немец осторожно цепляет кроссовком хвост овчарки, а потом убирает ногу. Хвост падает со стуков, и собака лениво приоткрывает глаз. — Ну и кто здесь такой солидный охранник дома? Он явно намекает на то, что целых четверо незнакомцев прошли дом насквозь, но в голосе хозяина звучит смех, и овчарка закрывает глаз обратно. Однако прошли и прошли. Она же знает, что прошли. Этого достаточно. — Наглые морды, — Гил усмехается, наливая воду в чайник. Короткий щелчок. Скоро будет чай, а возможно в закоулках дома даже найдется кофе. Потом он занимает место на стуле и сталкивается с целым рядом вопросительных глаз. Кому-то не терпится узнать. Первым не выдерживает Хенрик, как и ожидалось, впрочем. — Откуда они взялись? — впрочем, тут же исправляясь, ловя тяжелый взгляд хозяина дома. — В плане…откуда у тебя эти дети? Мягко, конечно, не вышло, но еще мягче датчанин не сможет. Бывший священник засчитывает вопрос, тяжело выдыхая. Гил не любит рассказывать, да и не хочется сейчас об этом, однако придется. Оперевшись ногой о перекладину внизу стула, к нему на колени взбирается Людвиг. Краткий миг поддержки. Для десяти лет маленький немец выглядит хрупко. Светленький как лучик, с большими голубыми глазами и чем-то, нет-нет, это только показалось. Он не может быть похож на Гилберта. У альбиноса острая жестокая улыбка, винные глаза с прищуром и шрамы в них. А на коленях сидит уменьшенная копия тех ангелов, что украшают витражи соборов. Байльшмидт чувствует, что младшему страшно, он жмется к нему спиной, но упрямо смотрит прямо в заинтересованные, абсолютно незнакомые ему глаза. Гил коротко поглаживает брата по голове и начинает отвечать: — Я уже уезжал, но прямо в аэропорту меня застал звонок. Звонивший представился адвокатам и со всем прискорбием сообщил мне, что мои родители отошли в мир иной. — Погоди, те самые, от которых ты сбежал? — Хансен откидывается на спинку стула и с большим интересом смотрит на друга. Об этих людях он слышал всего однажды, когда вытащил из немца подробности того, как он оказался в борделе. А было это ой сколько лет назад. — Вот. В целом меня ничего с ними не связывало, но тут мне сказали, что у меня есть младший брат, которого некому забрать. — И ты естественно не смог проигнорировать, — впервые за все время присутствия, за исключением машины, подал голос Скотт, тушивший окурок о край пепельницы. Он улыбался и даже вроде без знакомого ехидства, но альбинос все равно отвел взгляд. — Да, нечто вроде того. Он и, правда, не смог просто так бросить, тогда еще незнакомого ему ребенка. Потому что не хотел для него жизни в детдоме, которую он знал по рассказам Хенрика. Не хотел для него своей судьбы. — А другой мальчик? — Гилберт вздрогнул, тряхнув головой и отгоняя свои мысли. На него с теплой улыбкой смотрел Антонио, вот уж кому было просто улыбнуться в ответ. Немец оглядел кухню. Ивана нигде не было. Парню исполнилось уже четырнадцать, он был с Гилберта ростом, но отчасти вел себя как ребенок. Неудивительно, что они неплохо поладили с Людвигом. Впрочем, чтобы вытащить всю эту огромную доброту маленькой русской души, Гилберт работал все эти два года как проклятый. Было непросто. Чужих людей Иван подпускал к себе плохо, да еще отчасти языковой барьер. Но потом как-то сошлось и сшилось. И теперь у мужчины уже двое его детей. По-настоящему его. Как маленькая семья из трех человек. — Когда мы в очередной раз попали в аэропорт и уже сели на самолет…вы не поверите, — он широко усмехнулся, снимая со своих колен брата и ставя на пол, - иди, найди Ваню и сходите погулять. Я буду в порядке. Недоверчивый взгляд как у взрослого, но Людвиг все-таки послушался и сбежал из кухни, как ему и самому хотелось. — Что случилось на этот раз? — голландец потянулся, слушая захрустевшую спину. — Так вот. О «вы не поверите». Прямо на этом самолете оказалось парочка контрабандистов, потрясающе правда? Когда я, наткнулся на их товар, то понял, что у меня есть все шансы подохнуть прямо там. Торговля людьми. И мальчик на ошейнике, что охранял товар. Мне всегда везло на подобное, — Гил фыркнул, понимая, что все звучит намного легче, чем было на самом деле. Когда он увидел эти потерянные глаза, пистолет в трясущихся руках и ошейник, что натер до крови и заразы, то его прошибло током. Смотреть и видеть в ком-то себя. Это страшно. — Я выкупил его, а по прилету сдал этих ребят таможне. Вот и все. — Бедный, — тихо выдохнул испанец. И Гилберт знал, что за этими словами стоит глубокое понимание. Собственный опыт это такая вещь. — Не надо меня жалеть, — холодно оборвал Антонио незнакомый голос. Парень прошел мимо немца, наливая себе воды и ни на кого не смотря. — Не хами, — спокойно отозвался Гил, посмотрев на Ивана. На нем были шорты, футболка и уже привычный шарф. Чтобы он не говорил, альбинос прекрасно знал, что тот испытывал одновременный стыд и ненависть к шрамам на своей шее. Короткий миг скрещивающихся двух взглядов. Потом не менее короткое «Извините», и Иван уходит из кухни. Некоторое время они молчат, под некоторым впечатлением. Гилберт же думает о другом. О том разговоре с Ваней пару дней назад. Ночью, услышав шаги, ему пришлось подскочить с кровати. Старые рефлексы не пропьешь. Пальцы сами собой нашаривали пистолет в ящике, еще до того как проснулся и включился мозг. Поэтому, обнаружив себя в одних трусах с пистолетом и в полной готовности стрелять по среди коридора, Гил был не в самом радужном настроение. На кухне никого не было, но свет горел. Именно в этот момент немец отложил пистолет на стол и пошел в сад. Как и ожидалось, на ступеньках сидел Иван. Определенно замерзший, потому что ночной воздух в Орлеане был мокрый как река. Альбинос осторожно присел рядом и протянул руки, притягивая парня к себе. Того трясло то ли от температуры, то ли от очередного кошмара. Конечно, Гил знал о том, что переживает этот ребенок, о том, что не может отпустить. Какие сомнения его терзают. — Что же ты, ведь все хорошо, — фраза прозвучала с наклоном в вопрос. Бывший священник неуверенно перебирал чужие русые волосы, которые щекотно кололи ладонь. — Нет, совсем нет, Гил, — тихий всхлип подтвердил худшие догадки. Он плакал. А немец совсем не умел утешать. — Почему же? — расспросы стоило вести аккуратно, чтобы мальчишка не спрятался как еж, иначе он ничего не сможет узнать. — Потому что. Потому что счастье не для других. Не как я, — запальчиво начал Ваня, стирая собственные слезы с чужих колен, а потом сорвался. Как-то мокро выдохнув с тихим сопящим звуком и разрыдался. Устало и громко, задыхаясь и выдавливая остальные слова: Не для таких…как..я… Последнее слово задрожало своей недосказанностью. Однако Гил знал, знал еще до того как услышал начало фразы и тихо подсказал: — Дефектных, да? И мертвая тишина с тяжелым дыханием человека, который сдерживает слезы. А потом на удивление серьезное: — Откуда ты знаешь? И Гил смеется, до боли сжимая собственное запястье. Как будто это тайна от целых людей. Как будто он к ней не причастен. А потом наклоняется к уху Брагинского и тихо шепчет ему свою тайну: Я такой же. Сомнение на лице видно даже в таком мраке. — Не может быть такого, — категорично звучит в темноте. — Почему? — Ну… — очень неуверенно отзывается Иван, а потом краснеет, отворачиваясь от опекуна, будто разглядывает деревья, — ты слишком красивый для этого. Гилберт замирает, а потом уголки губ медленно ползут вверх. Несмотря на сомнения, Ваня знает, внутренне чувствует, что немец не врет. Может потому, что дефектные ищут свою вторую часть, поэтому они и притягиваются друг к другу? Как когда-то они с Хенриком. Или как сейчас. Гил обнимает мальчишку, прижимая его к себе. Дефектные. Они все дефектные, внушающие отвращения большинству «целых» людей. У каждого свои шрамы, в самых разных уголках тела и почти у всех одинаковые в душе. Они тихо сидят, пытаясь согреть друг друга в этот холод. Их идиллию прерывает громкий хлопок, в котором они оба тут же узнают выстрел. Почти одновременно вскочив, они несутся к кухне буквально наперегонки. Посреди комнаты стоит растерянный и при этом абсолютно не теряющий своего невинного выражения лица Людвиг, у которого в руках пистолет. Результат на лицо. Точнее на картину, в которой ровно по середине пробита одна дырка, а за ней, скорее всего, и стена. — Я просто хотел проверить заряжен ли он, — тихо оправдывается мальчик. Но Гилу сейчас уже все равно. Он смеется, громко, сползая по дверному косяку. Да так, что в какой-то момент у него садится голос, и смех становится похож на свист. Людвиг вопросительно смотрит на Ивана, который кладет руку ему на плечо, наблюдая за складывающемся пополам опекуном, а потом с видом умудренного жизнью человека поясняет: — Это взрослые, у них так бывает. И немец заходится снова.