Наложница Судьбы

PovАда — Как ты себя чувствуешь? — Аято присел на краешек моей кровати. — Все хорошо, говорят, что скоро выпишут, — я улыбнулась. В ответ он также улыбнулся, но в глазах мелькнула тень, которая хотела унести вместе с собой какую-то тайну. Аято словно почувствовал, что я пытаюсь схватить эту убегающую тайну за хвост, отвел глаза. — Что-то случилось? — я всегда была прямым человеком, не могла начинать разговор из-за угла. — С чего ты взяла?! — парень бросил на меня взгляд ребенка, который наделал гадостей, а потом пытается наврать о невинности. — Говори. — я настаивала на своем, не смотря ни на что. — По-позже... Ты еще не здорова, — снова пытается уйти от разговора, думая, что получится скрыть страшную весть. Я посмотрела ему в глаза. Мой взгляд сказал больше всех слов и изысканных изречений. — Одним слово... На. — Аято протягивает распечатанный конверт мне, с видом смертника. Вытягиваю сложенный листок бумаги. Сердце начинает биться в ускоренном темпе. Пальцы дрожат от нетерпения и от страха в тоже время. Читать боюсь. Всего несколько строчек, но сколько в них ужаса для меня. « Энни похитили Прародители. Сделай так, чтобы Ада ничего не узнала об этом. Мы сами все уладим. Не нужно сюда вмешивать общественность. Не смей ей говорить!» Бросает в жар, а затем в холод. Что это значит? Как так? Хочу что-то спросить у Аято, но язык словно обмяк. — И ты ничего не сказал? — наконец сдавленно выдавливаю из себя. Он предательски ничего не отвечает. Уходит, оставляя меня в полном смятении. EndPovАда

***

PovЭнни Слишком долго я спала, хотя после всего хотелось бы просто сдохнуть. Хотя мне не привыкать. Жизнь, — в которой постоянно унижают, нагибают, пытаясь сломить, — это мое нынешнее положение. Как будто и не живу вовсе, просто существую для развлечения других. А может это мое предназначение? Нет. Я хочу так жить? Нет. У меня есть выбор? Тоже нет. С этими «нет» я приоткрыла глаза, ожидая увидеть тьму заключения или своих новых Хозяев, ведь мне так велели их называть, хотя в душе они навсегда останутся тварями. С маленькой буквы, они только этого и достойны. Но теплый желтый свет ослепил глаза. Легкие льняные занавески шевелились от холодного дыхания ветра из приоткрытого окна. Мягкие тона голубого и бежевого цвета были повсюду: в стенах, потолке, мебели, и даже в небесных васильках, стоящих в маленькой вазочке с греческой росписью фарфора. Ну во всяком случае напоминало кусочек средиземноморской Греции. Милое и приветливое личико посмотрело на меня, радуясь, что я очнулась. — Неужели... — она с нежностью посмотрела на меня, словно я была ей близким родственником, — Я уж думала, что ты не проснешься... — ее слова были похожи на фразочки маленьких девочек после того, как они дочитали до конца «Спящую красавицу». — А что, не должна была? — прохрипела я пересохшим горлом. — После сильного внутреннего кровотечения и недели сна, ты могла не проснуться, — снова милый голосок малышки. — Я проспала неделю? — Да. Но ты живучая. Я улыбнулась, от чего девочке на душе стало легче. Я это чувствую. — А как же зовут тебя? — вопрос прозвучал очень ожидающем. — Минори, - ее голосок мило дрогнул. Она была милой голубоглазкой с таким же цветом волос. Минори казалась маленькой, крошечной куколкой со стройной, даже слегка анорексичной фигурой, хотя была такого же роста как и я. Да я и уверена, что ей и лет столько сколько и мне: где-то пятнадцать — шестнадцать. — А сколько же тебе лет? — я могла и так это угадать, но хотелось узнать из первоначального источника. — Пятнадцать, — прошептала. Я так и знала. Да мы с ней еще и одногодки. Эта лапочка мне начинает нравиться. Нет, она не прекрасна, как говорят о девушках, — она мила, как девочка. Слегка вздернутый маленький носик, пухленькие губки без помады и вечно слегка прищуренные глазки — типичная японка-школьница. Таких много и в тоже время так мало. — А как ты здесь оказалась? — с моего вопроса и начался наш длинный разговор о прошлом. Минори с детским простодушием рассказывала о своей жизни, начиная от рождения и заканчивая сегодняшним днем. С ненавистью говорила про людей, которые забрали ее от родителей, увозя далеко от дома. Говорила, говорила, говорила... Как будто мы с ней были знакомы много лет. Да и мне так казалось. Наверное, вот какая она -дружба. Когда человек доверяется тебя. Это похоже на любовь. Есть любовь страстная, а есть заботливая. Заботливая любовь бывает между матерью и детьми, между сестрами и между друзьями. Но почему мне? Я разве похожа на человека, которому доверяют? — А как ты сюда попала? — вопрос прозвучал неожиданно. Даже не знаю, как и ответить Минори. — Похитили. И вот теперь я здесь, — сухо ответила я. — А за что тебя так побили? — Да так... — я замялась. — Мне тебя жаль... Продадут тебя. Я уверена. — голубоглазка опустила голову. — Куда? — На работы в другие государства. Мои господа занимаются похищением и продажей людей, которые становятся рабами. Это все началось недавно. Когда они проиграли много денег. Через этот дом прошло столько людей... — Минори закрыла глаза, — А мне так хотелось бы тебе помочь... — Чем? Ты ничего не сможешь сделать! — я понимала, что она может натворить глупостей. Сама выберусь отсюда. Выберусь? — Ладно, ты поспи. Тебе нужно набраться сил. А я что-нибудь придумаю. — девчонка устало зевнула, как будто сама себе говорила про сон. Чувствую, что-то она замышляет. Но не буду заморачиваться. Долгое время пыталась уснуть, но все никак. Через некоторое я все-таки погрузилась в сладостный, волшебный мир долгожданного сна. Что мне снилось? Ничего. Кроме бабочек, мандаринов и кучки людей.

***

— Проснись. Проснись! — меня трясли за плечи. — Что случилось? — я вскочила, еще не проснувшись. Это была Минори. — Быстрей, быстрей, — она шепотом произносила раз за разом, — Одевайся. Пора идти. — Куда? Нет, к ним я больше не пойду, — отвернулась от нее. — Сейчас их нет. Ты сможешь уйти отсюда. Вставай! — от нетерпения девушка вскрикнула, тяжело дыша. — Если я сбегу, тебя убьют, Минори, убьют. Ты это понимаешь? — я не понимала, как она на это решилась. — Не убьют. Одевайся! — крикнув, она бросила вещи на кровать. Я посмотрела на них косым взглядом. — Ты хочешь, чтобы я это одела? Думаешь, в этом далеко убегу? В этих шмотках можно идти на дискотеку, ну или на прогулку, но не совершать побег. Черные шорты, легкая голубая блуза, балетки и все. — Одевайся! — Минори меня поторопила. Быстро пытаюсь застегнуть пуговицы на блузке, еле влезла в узкие шорты моей приятельницы. Все остальное, на удивление, подошло мне. — На, набрось кожаную куртку, прохладно, — кидает мне вещь. Все это время она стояла у стены и через тонкую щель между дверью и косяком. — Пойдем, пора. — Да, иду, — подхожу ближе к Минори. — Последнее — вот деньги, — протягивает мне дрожащими руками от страха небольшой кошелек, — Здесь надеюсь хватит на проезд. Пока... — она сдавленно попрощалась, пытаясь не заплакать. Но потом крепко обнимает и я слышу, как тихо плачет: — Мы с тобой больше никогда не увидимся. Прощай! Я не успела ей ответить, Минори выпихнула меня из комнаты. Тем временем, девчонка взяла канистру с бензином и две трети разлила по дорогой мебели, пакету, кровати, а остальное выплеснула на себя. Мне в нос ударил резкий токсический запах. Я обернулась и увидела всю эту картину. Минори только оставалось черкнуть спичкой и все вокруг вспыхнуло вместе с ней. Я не успела ее спасти. Минори громко и протяжно вскрикнула. Пламя полностью обхватило тело девочки и я больше никогда ее не видела. Если бы знала, что свобода достанется таким дорогим путем, я бы не согласилась. Но надо бежать, не смотря на то, что глаза были затуманены пеленой слез. Огонь начал пожирать красивые деревянные, ажурные украшения внутри здания, уничтожать тысячелетние фрески, изображающие сцены из Библии, также много было рассказывающих о Гиене и демонах, антикварные картины и античные статуи. Я пыталась как можно скорей выбраться отсюда, бежала не разбирая пути: по огню, по пеплу - все равно. Сзади и впереди что-то постоянно падало и трещало, как будто за мной со всех сторон гнался страшный монстр, несущий хаос и беды. Да это он и был — огонь. Когда-то огонь погубил мой дом, двух моих новорожденных братьев — близнецов и умирающую маму, а меня и сестру навеки заклеймил знаками в виде ожогов.       Бегу без оглядки, как можно быстрей, но перед глазами все те же картины: горящая мама, крик братиков, которых уже не спасти так, как их завалило каменными глыбами, каждая около двухсот фунтов и огонь, огонь, огонь... Этот катастрофический страх пламени начинает появляется у меня, - ноги дрожат и становятся ватными, память и тело продолжают жить прошлым. Невольно падаю, подползаю к стене, вжимаясь в нее на сколько можно и истерично начинаю кричать и плакать. Рядом что-то падает. Баллоны с сжатым газом. Много баллонов. Огонь подбирается ближе к ним, съедая все на своем пути. Минута. Вторая. Третья. Все как будто на мгновение замолкает и слышится оглушающий взрыв, разрушивший правую половину всего дворца. Огромное пламя вздымается над замком, озаряя все вокруг горячим огненно-оранжевым светом, как будто все пространство наполнилось киноварью. Куски шивера и черепицы разлетаются на огромное расстояние. Все это напоминало величайшее и грандиознейшее фаер-шоу. Жаль, что я этого не видела.       До взрыва я заметила рядом с собой люк и быстро спустилась в подвал. Мне повезло, я находилась на кухне, а оттуда всегда есть выход в кладовую, которым оказалось подземное помещение. Далее там шел винный погреб и через десять минут ходьбы по извилистым ходам, я вышла на небольшую поляну недалеко от дворца. И лишь тогда я вздохнула спокойно: теперь мне ничего не грозит, по крайней мере я так думала. После нескольких часов странствий по лесу, я наконец вышла к трассе. Лучи солнца осветили мое лицо, это был мой первый рассвет, который я встретила не дома в теплой и мягкой кроватке, а в пути. Дальше пришлось несколько часов помаячить на дороге, пока наконец не остановилась машина. За рулем Nissan Note сидела женщина с прямыми черными и пустыми серыми глазами. После нескольких минут разговора я поняла, что у нее явно не высшее образование. Одежда, макияж, фразочки — все по шаблону. По моей просьбе она довезла меня до центра Токио за небольшую плату — около пятисот иен. Мне ничего не стоило найти такси, главное добраться до особняка Сакамаки. Надеюсь сестру уже выписали, очень не терпится ее увидеть живой.       Водитель такси безмолвно отвез меня в назначенное мной место, и высадив меня за сто метров от особняка, развернулся, и сильно давя на газ, торопливо уехал. Глубоко вздыхаю. С замиранием сердца смотрю на особняк. Все здесь кажется до боли близким: розы, фонтаны, беседки, озеро, комнаты, жители, запах крови и жареного мяса, как будто здесь сжигали в огромном количестве человеческие трупы и их куски. Вспоминаю, как первый раз увидела этот средневековый замок для католической инквизиции или для богатой английской семьи графа, но как оказалось здесь обитают и те, и другие — семья вампиров — жестоких палачей и дьявольски прекрасных ангелов. Вспоминаю, как таяла в их руках моя жизнь и снова возрождалась, как феникс из кучи пепла, тлеющих костей и кусков живого материала, у ваших ног. Я падала, вы меня подымали, чтобы снова уронить. Нет, это не дом — это камера смертников, ждущих неизбежной казни, это обитель Страха, Боли, Похоти и в конечном счете Смерти. И каждый жаждет откусить свой кусок — по-жирнее, вкуснее, больше. Но я вернулась сюда. Я знаю зачем иду и к кому. Я искренне с надеждой верю, что он ждет меня.       Медленно иду к тяжелой дубовой двери с железными вставками, что прибавляло ей еще больше массы и веса. Дверь с протяжным скрипом нехотя открывается. В коридоре темно, как всегда. Окна слегка дребезжат- ветер змеится в щели. Поспешно подымаюсь по лестнице в гостиную. Камин, на удивление, не горит. В воздухе зависла траурная тишина. И, как будто сквозь время, сквозь века слышу предсмертные крики жертв, чувствую как под ногами хлюпает кровь. Становится страшно. Первый раз. Будто чувствую, что эти стены сохранят в себе и мои молебные стоны. Черт, как это все угнетает! Женский смех вырывает меня из мира мрачных мыслей. Смех становиться громче и выразительнее. Неужели Ада вернулась? Этот звук доносится из комнаты Шу. Несколько мгновений стою возле его двери. Стучусь. Открываю дверь. Увиденное мною, разрывает меня на куски, и я взорвалась, разлетевшись на сотни осколков внутри себя. Отвела глаза и снова взглянула- эта атмосфера опять произвела на меня эффект динамита, который был скрыт глубоко внутри моей застывшей от ожидания души. EndPovЭнни PovШу Энни ворвалась ко мне. Знаешь неожиданно. Стоишь и несколько минут смотришь на меня и обнявшую меня Аяну. Прогоняю ее, мне она уже неинтересна. Теперь ты центр всего происходящего. — Что это? — почти шепотом спрашиваешь, — И что ты хотел с ней сделать? — а ты как будто не понимаешь? Ну чтож отвечу прямо: — Трахнуть девчонку хотел. А что тебе? Ты остаешься непоколебимой. Продолжаю издеваться над твоими чувствами, пытаясь вывести из себя: — Ты ревнуешь? — Хоть бы и так. Теперь я понимаю: зря я возвращалась, нужно было сдохнуть. Вижу ты прекрасно живешь и без меня: вино, новая девочка — это в твоем стиле, — проводишь пальчиком по столу, а затем по открытой бутылке старого вина, а затем продолжаешь, — Для тебя нет разницы между правдой и выдумкой. Ты всегда играешь. Эта привычка — твоя вторая натура. Ты играешь, когда принимаешь гостей. Ты играешь перед слугами, перед отцом, передо мной. Ты не существуешь. Ты — это только бесчисленные роли, которые ты исполнял. Я часто спрашиваю себя: был ли ты когда-нибудь сам собой или с самого начала служил лишь средством воплощения в жизнь всех тех персонажей, которых ты изображал. Когда ты заходишь в пустую комнату, мне иногда хочется внезапно распахнуть дверь туда, но я ни разу не решилась на это — боюсь, что никого там не найду. Ты- пустота. Бесчисленные маски- это ты, вы все такие. Ты несуществующий фантом. Я хочу чтобы ты рассыпался, исчез.- даю высказать все, но ты начинаешь меня бесить своими высказывания. Подхожу ближе к тебе. Смотришь мне прямо в глаза, и я чувствую, как ты тонешь в них. Всех женщин мои глаза завораживали. Хочешь казаться бесстрашной, сильной передо мной, Энни? Не получится. Беру тебя за плечи и сжимаю до хруста. Продолжаешь смотреть на меня. Я всегда удивлялся твоей стойкостью, время не меняет тебя- все такой же остаешься. Ничего, я заставлю тебя бояться меня, понять мое величие. Прижимаю к стене, а затем сильно бью о нее. Сжимаешь зубы до скрипа эмали. Неужели больно? Будет еще больнее, поверь мне. Бью еще раз и еще раз. Начинаю душить, со всей силы вдавливая в бетон. Кончается кислород? Что-то хрипишь, прислушиваюсь. — Пусти... — Плохо слышу! — нагло вру с ухмылкой. Отпускаю тебя. На шее остались сиреневые следы от пальцев. Я разбил бутылку о стул, на котором без пяти минут тому назад чинно восседал. Багряный сок залил белоснежную стену вместе с деревянной бурой столешницей, превращая ее темно-алую, а осколки рассыпались по полу, напоминая стеклянное минное поле. В моей руке блестело лишь горлышко и половина уцелевшей части бутылки. Энни стало немного некомфортно от того, что силы превалировали на моей стороне, и гипсовая маска безучастности сползла с её прелестного личика.       Бросаю твое миниатюрное тельце на стекла и сажусь сверху. Спокойно лежишь подо мной, хоть по коже бегают мурашки. — Ты ведь меня боишься... — тихо шепчу, почти на ухо и еще крепче сжимаю горлышко бутылки в руке. — Я чувствую твой мандраж, — отколол кусок изумрудного стекла. Провожу острым концом по твоей нижней губе, черчу параллель ей на верхней. Я с любопытством рассматриваю, как кровь равномерно расползается по её подбородку, а алые уста бьются в мелкой дрожи. — Красиво... — наклоняюсь к твоему лицу ближе и еле-еле касаюсь своими губами твоих, облизывая кровь. Дрожишь, как сухой лист на ветру. — Боишься?.. — смотрю на ее тело. Снимаю одежду с нее: блузку с багровыми пятнами, шорты; расплетаю волосы, накручивая на палец ее локон. Так смотришься еще красивей. Даже не прикрываешься руками. Ты мне начинаешь нравится, девочка.       Начинаю рисовать своим импровизированным лезвием на ее теле узоры, линии, палочки, завитки, цветы, как зарисовки в тетрадях. Комната наполняется запахом металла и соли. Отводишь глаза от меня. А мне нравится это занятие, чувствую себя настоящим художником. Все ее тело окрасилось в ярко-алый цвет и как казалось, пылало всеми оттенками красного. Опустошенная, немая, беспрекословная, податливая — в этом вся была Энни, ждущая своей участи, как манны небесной, надеясь, что в этот раз не будет больнее, чем в прошлые. — Больно?.. Нет? — мне нравится бросать в твой адрес короткие, но содержательные фразы. — А что если... — меня посетила молниеносная идея. Раздвинув её ноги и отодвинув трусики, я с силой протолкнул горлышко бутылки в её влагалище, и Энни сдалась. Ты показала свою истинную натуру... Я почувствовал запах солоноватых слёз и поглотившую её панику. Она кричала: так громко и с такой болью, что меня это только раззадорило, потому что этого я и ждал. Я продолжал и продолжал делать ей больно, засовывая бутылку глубже, словно надеясь, что под конец она скроется в складках её плоти. Кровь из её влагалища сочилась по бутылке, внутренней стороны бедер, но меня это не остановило. Через десять минут кайф становиться явью.Вскоре ее крики стали неслышны вовсе. Ты была желанна... Впиваюсь клыками в ее шее, растягиваю как могу каждый глоток, наслаждаясь этим действом. Ее кровь прекрасна и до боли в горле знакома. Насытившись ее полностью, одеваю Энни, расправляю ее фиолетовые волосы. Аккуратно беру на руки, как куколку и выбрасываю из своей комнаты, в прямом смысле этого слова. Может, кто-то да подберет, испорченную игрушку и добьет до конца. EndPovШу PovЭнни Я очнулась в чужой не знакомой мне комнате. Окна зашторены плотным синим бархатом и от этого все вокруг наполнилось густым мраком. Холод, идущий от черного глянцевого кафеля, вызывал мелкую дрожь по всему телу. Дверь приоткрылась, впуская луч пыльного света. Высокая темная тень прошла по комнате, неся за собой поток ядовитого запаха сероводорода в смеси с дорогим мужским одеколоном. Он прошел мимо меня, как бы не замечая, не прислушиваясь к дрожи и моему сердцебиению. А он прислушивался; я это чувствую. Луч серого света ворвался в комнату, разрезая тьму, как стальным лезвием. Он открыл окно и стекло его очков отразило частицу этого света. Рейджи бросил на меня свой кислотный взгляд как-бы невзначай. — Зачем ты сюда пришла? — его голос не выдавал никаких эмоций. — Не знаю. К сестре, наверное... — я все-таки уняла волнение и серьезно ответила. — Ложью не спасешься, — он остановился, а затем повернув ко мне голову продолжил, — Ты думала, что мы защитит тебя, как нашу жертвенную невесту от похитителей? — подходит ко мне ближе, останавливается передо мной. Ничего не отвечаю. Лучше помолчу. EndPovЭнни PovРейджи Молчишь. Боишься ответить. Беру тебя за подбородок и сильно сжимаю подушечками пальцев до красноты. — Думала, прибежишь назад и сразу под венец? А он, подлец, с другой трахается? — в твоих глазах можно найти ответ на любой вопрос, — Правда несправедливо? — специально насмехаюсь над тобой. Слезы бриллиантами скатываются по холодным, бледным щекам. Извини что задел тебя за живое, хотя старался. — Нет... Ты врешь, — отрицательно мотаешь головой. Улыбаюсь. Как же ты наивна. Не хочешь видеть правды, но ведь все прекрасно знаешь. — Раз так, возьми ты меня в жены. Пожалуйста, — становишься на колени и по-собачьи смотришь на меня. Ты смеешься надо мной. Хотя, нет, она на полной серьезности продолжаешь: — Я сделаю все что скажешь, я не хочу больше так — бегать за ним по пятам, заглядывать в пустые глаза — не хочу. Снова усмехаюсь, а затем начинаю смеяться. Всегда мечтал о том, чтобы ты, как котенок на улице попросила меня взять к себе домой. — Ты и впрямь думаешь, что я возьму тебя, испорченную? — перестаю наконец издеваться над тобой и говорю уже серьезно. — Но ты все равно сделаешь то, что я тебе скажу, не смотря ни на что. Будешь только мне принадлежать сегодня, а завтра... — нарочно растягиваю последние слова. — Что завтра? — по тебе читается испуг. — А завтра за тобой приедут новые хозяева, те, которые похитили тебя, — xочешь меня перебить и задать вопрос «Почему?», но я сразу отвечаю тебе, — Потому что мы тебя продали. Тсукинами выдвинули свои условия и мы согласились. Им нужна была одна из Грин — либо ты, либо Ада. Аято не согласился отдавать Аду, а Шу согласился отдать тебя. Но ты сбежала. Тебя уже завтра заберут. А сейчас ты только в моем распоряжении, — я закончил. Зрачки Энни сузились до минимума от злости. Ее просто распирало от полученной информации. — Только в твоем? — она ядовито повторила мой вопрос, — А что к другим ревнуешь? Теперь я был в бешенстве. Ее пару слов порвало все внутри на крупные куски, а обломки моих внутренностей осели на дне мозгов, мешая трезво рассуждать. — Повтори. — я хочу услышать это снова, чтобы понять, что это реальность. — Ты меня ревнуешь? — Энни понимала, что теперь она побеждает над моим сознанием. — Нечем крыть, козел? Остатки пепла в теле вспыхнули превращаясь в пламя и я сгорел. От холодной рассудительности и следа не осталось, один зверь. И от чего? От того что она сказала правду. Я ревновал эту девчонку, но флиртовала она умело, сука.       Я схватил ее за волосы и толкнул к стене, прижимая так сильно, что ее кости затрещали, как сухие ветки под действием огня. Она еще что-то говорила: гадкое, едкое в мой адрес, хотя казалось, что эти проклятия и ругань касалась всех вампиров, мужчин, а вскоре и всей планеты Земля. Я ударил Энни ладонью по губам, чтоб прервать поток немыслимых выражений и гневных слов. Срываю с тебя перепачканую кровью блузку, стаскиваю узкие шорты, на размер меньше, чем надо и бросаю тебя на пол. Покорно падаешь, не встаешь, дрожишь от множества эмоций, информации и волнения. Поворачиваюсь к тебе спиной и иду к письменному столу. Из первого ящика достаю плеть, — просто ты мне уже надоела. Медленно семеню к тебе, смотрю самым равнодушным из всех своих взглядов на твое заплаканное лицо. Ты мне была нужна. Очень. Но не сейчас, уже поздно.       Со страхом наблюдаешь за рукой, в которая напряженно сжимает плеть. Страшно? Правильно, бойся. Ты так юна, так неопытна; или мне так только кажется? Все тело порезано, исполосовано кровоточащими линиями чего-то эскиза, но ты выглядишь всегда, как чистый лист. Удар. Слышу твой протяжный вопль. Тонкая красная полоса остается на спине в области лопаток. Ещё удар и крик твой становится громче. Еле-еле успеваешь губами хватать воздух. Снова удар и дрожь по ее телу возобновляется. Она уже перестала плакать, только вскрикивает и дергается, как уж. Поворачиваю к себе лицом. Хочу, чтобы ты видела того, кто с тобой это делает. Смотришь равнодушно, уже нет страха, ненависти или боли, только холодная пустота и льдинки плавающие в ней, как в невесомости. Беру на руки и или в спальню, и заходя, швыряю на кровать. Энни вжимается в подушки головой, как будто хочет провалится в свой мир, в котором она найдет защиту от такого монстра как я. Пытаешься свести ноги, но я не позволяю тебе сделать этого — подношу свою холодную руку к твоей промежности. Вздрагиваешь. Одной рукой обхватываю оба твоих запястья и прижимаю руки к изголовью, высоко над головой. Но все равно не вырывается, поэтому отпускаю ее руки с множеством синих отпечатков пальцев, как один новый популярный рисунок. Избавляюсь от своей одежды и сажусь на кровати, упираясь коленями в белую простынь. Раздвигаю ее колени. — Хватит! — не выдерживает она,- Остановись... — что за детский лепет? — а ну тебе же все во лишь пятнадцать. Полностью раздеваю ее. Энни сталкивает с меня рубашку. Неужели сама этого хочешь? Вертлявая сука. Всегда такой была. Тогда сделаю больнее. Резко вхожу в нее во всю длину. Кровь. Много крови. Так должно быть. Она начинает кричать. Буквально, орать. Вижу, я не первый сeгодня, кто с ней так "играет". Я даже знаю кто он. Мы стали твоими любовниками, хотя нет — ты стала нашей фавориткой.       Начинаю двигаться в ней. Быстро. Слишком быстро для Энни и недостаточно быстро для меня. Ускоряюсь, параллельно наслаждаясь ее звучными криками. Вскоре начинает стонать — громче, слаще. Думает, заслужить помилование — нет, мы уже продали ее. Кончаю в нее. Как раз в тот самый момент, когда ты подходишь к пику, выхожу из тебя, не давая получить высшего удовольствия. Начинаю поспешно одеваться. Она мне больше не нужна. Но тоже встает и с вопросом "за что?",скрывающимся за холодной пеленой горячих слез в глазах. Находишь одежду, одеваешься и уходишь. Навсегда. После этого я тебя больше не видел. EndPovРейджи PovЭнни       Я вылетела из комнаты Рейджи, хотя по имени больше не хочу его называть. Я ухожу отсюда, здесь не осталось ничего. Здесь обитает пустота и холод. Вся любовь давно вымерла и одни могилы остались сиять блестящим мрамором. Нет, любви и не было! Никогда. Я выскочила на улицу. Острые капли дождя разбивали себе ноги о спины крыш домов, топили замерзшие розы, слезно прося захлебнуться. А я бежала отсюда: от этих роз, брущатчатых дорожек и прекрасной архитектуры, от страшных ангелов, несущих смерть. Дорога вела неизвестно куда и откуда. Да и это не важно для меня. Я промокла насквозь, замерзла, но мне уже все равно — внутри все органы уже замерзли и покрылись ледяной корочкой. Вдруг что-то стало меня ослеплять, потом сильный удар и я больше не чувствую боли. Ничего нет. EndPovЭнни Ее хрупкое тельце, все залитое кровью, упало на мокрый асфальт. Водитель объехал ее бездушное тело и умчал прочь от места ДТП. Смертоносное багровое вино залило все дорогу красной кляксой посередине которой, лежала всеми покинутая и оставленная Офелия. Сломанное ребро прорвало слой кожи и ткань блузки, вылазяя за пределы организма, что не является нормой. Все кисти рук сбиты в кровь до основания кости. Но хорошо, что она всего этого не чувствует. Или чувствует?